Фырк прищурился. Его зрение было острее Вороньего в условиях полумрака. За лобовым стеклом действительно белела полоска с текстом.

— Муром, — прошептал он.

Грузовик кашлянул двигателем. Раз, другой. Дизель затарахтел, набирая обороты, и из выхлопной трубы потянулся сизый дым, который ветер понёс в сторону остановки.

— Сейчас тронется, — Ворон расправил крылья. — У прицепа задний борт с брезентовым тентом. Между тентом и бортом щель, я вижу отсюда. Мне хватит. Тебе тем более. Я сажусь первым. Ты за мной. Не отставай.

— Я не отстану, — сказал Фырк.

— Посмотрим, — буркнул Ворон и прыгнул с козырька.

Полёт через дорогу. Короткий, низкий, почти над самым асфальтом. Ворон летел, прижав лапы к телу. Он обогнул угол стоянки, поднялся над забором и заложил вираж к грузовику который уже медленно выруливал с парковочного места.

Фырк рванул следом.

Крылья раскрылись и правый бок отозвался такой вспышкой, что на мгновение мир побелел. Фырк стиснул зубы и продолжал лететь.

Грузовик набирал скорость. Пять километров в час. Десять. Вырулил на подъездную дорожку, мигнул левым поворотником.

Ворон опустился на крышу прицепа. Когти вцепились в брезент, тело прижалось к ткани. Он перебрался к заднему борту, нашёл щель между тентом и металлической рамой и протиснулся внутрь.

Фырк летел за прицепом, стараясь не отстать.

Он не долетел.

Задние лапы, державшие хвост в аэродинамическом положении, отказали первыми. Просто перестали слушаться, будто кто-то отключил провод между мозгом и мышцами.

Хвост упал, аэродинамика нарушилась, Фырка закрутило в воздушном потоке от колёс прицепа, и он рухнул вниз. Асфальт, снежная каша, грязная обочина.

Ворон высунул голову из щели и увидел, как рыжий комок шлёпнулся в грязь в трёх метрах за прицепом. Грузовик набирал скорость.

Ворон не думал. Три с лишним столетия существования научили его одному: когда думать некогда, действуй. Он вывалился из щели, ударил крыльями. Ворон снижался, одновременно двигаясь назад, к тому месту, где Фырк пытался подняться из лужи.

Лапы. Когти. Браслет звякнул, когда Ворон приземлился рядом.

Фырк лежал в грязном снегу, и передние лапы скребли по асфальту, пытаясь найти опору. Задние по-прежнему не слушались. Глаза были мутные, дыхание поверхностное и слишком частое.

Грузовик уходил. Через минуту он выедет на трассу, и тогда всё.

— Держись, — каркнул Ворон.

Он наклонился, раскрыл клюв и схватил Фырка за шиворот. За тот участок шкуры на загривке, за который кошки таскают котят, а птицы таскают добычу. Крепко, но не до крови. Зажал.

Сто восемьдесят граммов. Для ворона с атрофированными мышцами и браслетом на лапе почти неподъёмная ноша.

Ворон ударил крыльями. Раз. Другой. Третий. Поднялся на полметра. На метр. Фырк висел в его клюве, раскачиваясь, как маятник, и видел под собой уплывающий асфальт.

Мир покачивался и расплывался, то резкий, то мутный, и в ушах стоял гул, который мог быть шумом крови, а мог быть шумом дизеля, потому что грузовик уже выруливал на трассу, и расстояние росло с каждой секундой.

Ворон летел. Низко, над самой дорогой, так что грязь из-под колёс проезжающих машин летела ему в грудь. Крылья хлопали с частотой, при которой здоровая птица чувствует себя комфортно, а больная — как перед смертью.

Мышцы горели. Суставы скрежетали. Металлический браслет на лапе казался десятикилограммовой гирей, и Ворон понимал, что летит последние секунды, что тело откажет или лёгкие лопнут.

Грузовик на их счастье затормозил.

Светофор. Красный. Перекрёсток на выезде из города, последний перед трассой. Он замедлялся, фыркнул пневмотормозами и остановился, покачиваясь на рессорах.

Ворон из последних сил поднялся к прицепу. Щель. Та самая щель между тентом и бортом. Дотянулся когтями до края, уцепился, подтянулся, протолкнул Фырка внутрь. Тот проскользнул через брезентовую складку, как тряпичная кукла, и ворон ввалился следом.

Темнота. Запах картона, машинного масла и чего-то мучного. Коробки. Ящики. Ребристый металлический пол прицепа.

Ворон лежал на боку, раскинув крылья. Ему казалось, что его грудную клетку набили раскалёнными углями. Клюв открыт, язык дрожит, глаза закрыты. Он не мог пошевелиться. Не мог каркнуть. Не мог даже думать. Мог только дышать, и каждый вдох был как глоток кипятка.

Светофор переключился.

Грузовик тронулся. Прицеп качнулся, дёрнулся, и колёса загудели по асфальту, набирая ход.

Они поехали.

Внутри прицепа было темно, холодно и тряско.

Фырк попытался встать сразу, как только прицеп тронулся. Тело отказало. Передние лапы разъехались на мокром от конденсата металле, морда ткнулась в пол, и он остался лежать, чувствуя, как холод от железа пробирается через шерсть и добирается до костей.

Он опустил морду и посмотрел на себя. На свой бок.

Он попытался зализать рану. Инстинкт. Древний и животный. Язык коснулся края, и рот наполнился солоноватым железным привкусом. Кровь. Своя собственная кровь, тёплая и густая.

Он лизнул ещё раз, и ещё, но кровь не останавливалась, потому что там, под содранной кожей, был повреждён сосуд, и никакой бурундучий язык не мог заменить хирургический зажим.

Ворон очнулся раньше, чем Фырк ожидал. Минуты через три, может, пять после того, как грузовик выехал на трассу и набрал скорость. Грузовик немилосердно трясло на стыках дорожного полотна, и каждый стык отдавался в теле Фырка тупым ударом, от которого рана вспыхивала заново.

Цокот когтей по железу. Звяканье браслета. Ворон подскакал к нему, переваливаясь на коротких лапах, и наклонил голову, разглядывая.

Молчал долго. Секунд десять, может пятнадцать.

Потом сказал:

— Дело дрянь, пушистый. Ты протекаешь, — он обошёл Фырка кругом, наклоняясь и рассматривая рану с разных сторон. Клюв почти касался шерсти, один глаз был прищурен, второй широко открыт. Поза врача у операционного стола. — Сосуд задет. Не артерия, иначе ты бы уже не разговаривал, но что-то крупное. Вена, скорее всего. Если не заткнуть дыру, ты истечёшь раньше, чем мы доедем до моста. А до моста, дай прикинуть, час с лишним.

Фырк облизнул пересохшие губы. Язык был шершавый и горячий.

— Я бы затянул, — Ворон посмотрел на свою лапу. На браслет. — Раньше мог. Направить энергию, уплотнить ткань, запустить регенерацию. Обычная работа хранителя. Я это делал тысячи раз, в одном только хирургическом отделении Областной я затянул столько послеоперационных ран, что хватило бы на диссертацию. Но эта штука, — он дёрнул лапой, и браслет звякнул, — блокирует всё. Я сейчас просто птица. Просто большая чёрная бесполезная птица, которая не может помочь маленькому рыжему идиоту, решившему спасти мир.

Он отвернулся. Крыло дёрнулось, сбросив невидимое напряжение.

Фырк попытался улыбнуться.

— Дотянем, — прошептал он. — Илья… он зашьёт. Он умеет. Я видел, как он зашивает… такие вещи зашивает, что потом пациенты живут и даже не знают, что были мертвы. Он и мне зашьёт. Только доехать бы…

Ворон повернулся.

Посмотрел на лужу крови под Фырком. Она растеклась уже сантиметров на десять в диаметре, и в полоске света, пробивавшейся через щель в тенте, казалась не красной, а чёрной и маслянистой.

— Надеюсь, — сказал Ворон. — Надеюсь, пушистый. Потому что если ты сдохнешь, твой гениальный лекарь не узнает, с чем столкнулся. А он должен узнать.

Ворон сел рядом. Подобрал лапы, нахохлился.

— Демидов не просто собирает Искру. Я слышал, как он разговаривал. Меня в клетке держали в углу кабинета, рядом с архивным шкафом, и он привык ко мне, как привыкают к мебели. Не считал нужным следить за языком при птице. А зря. Зря не считал.

Он помолчал. Грузовик подбросило на выбоине, и Фырк тихо застонал.

— Они строят генератор, — продолжил Ворон.

Фырк слушал. Или пытался слушать. Слова Ворона доходили до него, как сквозь толщу воды, далёкие и приглушённые, и он цеплялся за них, как цепляется за верёвку человек, повисший над пропастью. Каждое слово — узел, за который можно ухватиться. Ещё секунда сознания. Ещё одна. Ещё.