Фырк сел рядом. Вернее, не сел — упал. Мордой в снег, всеми четырьмя лапами врозь, крылья обвисли по бокам, как мокрые тряпки. Снег обжёг содранный бок, и Фырк зашипел сквозь стиснутые зубы, но не отодвинулся. Холод — это хорошо. Холод сужает сосуды. Замедляет кровотечение. Триста лет рядом с лекарями даром не проходят.

Несколько секунд они просто лежали.

Ворон разлепил один глаз.

— Всё, — каркнул он, и голос его звучал так, будто кто-то провёл напильником по жестяной трубе. — Дальше я пас. Мои лёгкие сейчас лопнут. Я серьёзно, пушистый. Я физически, анатомически не способен лететь дальше. Мышцы кончились. Они атрофировались в этой проклятой клетке, и сейчас они говорят мне «до свидания, приятно было поработать».

Он перевернулся на грудь, подтянул лапы и попытался встать. С третьей попытки получилось. Браслет на правой лапе звякнул о бетон. Ворон посмотрел на него с ненавистью, которую не нужно было озвучивать.

— Нам нужно в Областную больницу, — продолжил он, чуть отдышавшись. — Это моя территория. Была моя. До того как этот… меня оттуда выдернул. Там мои старые схроны, там тепло, там есть лекари, которые знают, что такое руны. Найдём кого-нибудь, кто перекусит эту дрянь на моей лапе, отлежимся пару дней, а потом можно думать о дальних перелётах.

Он говорил разумно. Здраво. По-стариковски рассудительно, как говорят существа, пережившие достаточно, чтобы не путать храбрость с глупостью.

Фырк поднял голову из снега. Мокрая морда, слипшаяся шерсть, в чёрных глазах отражалось серое небо. Он посмотрел на Ворона, и взгляд его был таким, что птица осеклась на полуслове.

— Ты не слышал его, — сказал Фырк. Голос тихий, хриплый, но каждое слово отчётливое. — Ты не слышал, что он говорил по телефону. Засада на трассе. Группа Корнеева. Четыре человека. Менталисты Серебряного едут в Муром, и их там встретят. Учёные, исследовательская группа, они даже не подозревают. Ожидают мирную транспортировку пациента, а не людей с ментальными бичами.

Ворон молчал. Нахохлился, втянул голову в плечи, и стал похож на мокрый чёрный шар с клювом.

— Какая больница, Ворон? — Фырк приподнялся на передних лапах. Задние подгибались, мышцы дрожали от перенапряжения, но он заставил себя стоять. — Какой отдых? Люди моего Двуногого едут прямо сейчас, по этой трассе, и если мы не предупредим, их убьют.

Ворон повернул голову, разглядывая Фырка одним глазом. Чёрная бусина зрачка, в которой плескалось три с лишним столетия жизни, скользнула по окровавленному боку, по намокшим штанишкам, по дрожащим лапам. Потом вернулась к морде. К глазам.

— Пушистый, — произнёс Ворон медленно, и в его скрипучем голосе прорезалось что-то похожее на терпение пожилого родственника, объясняющего ребёнку, почему нельзя прыгать с крыши с зонтиком. — До Мурома сто тридцать километров. Может, сто сорок по прямой. Посмотри на себя. Ты кусок фарша в кедах. У тебя содрана шкура от лопатки до бедра, ты потерял крови больше, чем весит твоя селезёнка, и у тебя обожжено ухо, на случай если ты забыл. Мы сдохнем от кровопотери и обморожения ещё над Судогдой. Я не почтовый голубь. И ты не почтовый голубь. Ты бурундук с крыльями, которых, между прочим, у бурундуков быть не должно, но это отдельный разговор.

Он отвернулся и принялся перебирать клювом перья на груди. Жест машинальный, птичий, не имеющий отношения к чистоте оперения, а имеющий отношение к нервам. Так люди барабанят пальцами по столу, когда не хотят смотреть собеседнику в глаза.

Фырк собрал силы. Все, какие оставались. Поднялся на все четыре лапы, хотя задняя левая подламывалась при каждом шаге, и подковылял к Ворону. Близко. Так близко, что чувствовал запах старых перьев и металлический привкус руны от браслета.

Ворон покосился на него, но не отодвинулся.

— Мой Двуногий меня видел, — сказал Фырк, и голос его изменился. Стал жёстче. — У нас с ним связь, Ворон. Не та, которая у каждого хранителя с его подопечным. Настоящая. Истинная. Он меня чувствует, а я чувствую его, и мне плевать, на браслеты и расстояния. Связь! Вот что важно!

Ворон молчал. Перестал перебирать перья и смотрел на Фырка обоими глазами, наклонив голову так, что клюв был направлен точно между ушей бурундука.

— Он гений, — продолжал Фырк, и слова полились сами. — Он людей с того света голыми руками достаёт. Я видел, как он оперирует, как он диагностирует, как он творит вещи, которые ни один лекарь в этой империи повторить не способен. Если мы доберёмся до него — он тебе этот рунный браслет вместе с лапой отпилит и новую пришьёт, ещё лучше прежней. Я не шучу. Он реально это может. У него дар, какого я за всю свою жизнь не встречал. Он нас спасёт.

Пауза. Ветер свистнул между антеннами, швырнул в морду горсть ледяной крупы.

— Но сначала, — Фырк посмотрел Ворону прямо в чёрный птичий глаз, — мы должны спасти его людей.

Ворон смотрел на маленького окровавленного бурундука, который вытащил его из клетки. Который мог бы не вытаскивать. Мог бы просто пробежать мимо, нырнуть в вентиляцию и бежать, не оглядываясь. Ему ничего не стоило.

У духов есть понятие долга. Не человеческое, размытое, с оговорками и условиями. Духовное. Абсолютное. Ты спас мне жизнь — я должен. Точка.

Ворон каркнул, с досадой, которая была направлена не на Фырка, а на весь мир.

— Твой Двуногий, — процедил он, — лучше бы оказался хотя бы вполовину тем, кем ты его описываешь. Потому что если нет, я буду очень недоволен. А недовольный ворон — это, поверь мне, зрелище, которого ты не захочешь увидеть.

Он расправил крылья. Сложил. Снова расправил, проверяя амплитуду.

— Своими крыльями мы не дойдём, — сказал он уже деловым тоном. — Ты это понимаешь, пушистый? Своим ходом мы не дотянем. Ни ты, ни я. Мне нужны чужие колёса.

— Трасса, — сказал Фырк.

— Трасса, — согласился Ворон. — Вниз. К дороге. И если там не найдётся ничего подходящего, я буду считать, что твой гениальный лекарь уже должен мне за моральный ущерб.

Стоянка дальнобойщиков у выезда из города на Южную объездную выглядела так, как выглядят все стоянки дальнобойщиков ранним утром в конце февраля: уныло, грязно и безнадежно.

Фырк и Ворон сидели на козырьке автобусной остановки через дорогу и наблюдали. Сидели, впрочем, громко сказано. Фырк полулежал, привалившись к ржавой жестяной букве «А» на вывеске, и старался не шевелить правым боком.

Каждый вдох отдавался в ране тупым жаром, и он заметил, что начал дышать поверхностно, мелкими глотками. Организм адаптировался, минимизировал страдания, расставлял приоритеты.

Адреналин, который гнал его из дома Демидова начал спадать, и за ним, как за схлынувшей волной, обнажилось дно. А на дне лежали боль и слабость. Мышцы дрожали. Физическое тело было непривычно хрупкое…

Ворон, надо отдать ему должное, страдал молча. Стоял на одной лапе, поджав вторую с браслетом, и сканировал стоянку. Взгляд его перебегал от машины к машине, задерживался на номерах, на надписях на бортах, на движениях водителей, видных через лобовые стёкла кабин.

— Вон тот, — сказал он наконец.

Фырк проследил за клювом. Грузовик, тентованный, с прицепом. Водитель только что вылез из кабины и потянулся, хрустнув суставами. Коренастый мужик в ватнике, из тех, которые ездят по этой трассе лет двадцать и знают каждую выбоину. Он обошёл машину, пнул скат для порядка и полез обратно в кабину, на ходу допивая из бумажного стаканчика что-то дымящееся.

— Откуда ты знаешь, что он в нашу сторону? — спросил Фырк.

Ворон посмотрел на него тем взглядом, которым смотрят на студента, задавшего вопрос из первой лекции на третьем курсе.

— Путевой лист, — пояснил он с терпеливым превосходством. — Под лобовым стеклом, справа. Жёлтый бланк. Я не вижу текст с такого расстояния, глаза уже не те, но маршрут дублирован на табличке за стеклом. Зелёная полоска с надписью. Буквы крупные. «Владимир — Муром — Нижний».