Я больше не мог думать ни о чем другом.

То, что я хотел, было...

"Что?"- жевал я сквозь зубы. Сигарета свисала с моих губ, и взгляд ее был бешен. Как всегда. Скрестив руки, одна нога прижалась к краю ванны, в которой я лежал, я заперся в гостевой ванной, как придурок, которым я был в конце концов.

По крайней мере, это был выходной день в клубе.

"Олле!"Моя сестра, только что вернувшаяся с утренней прогулки с Кармен, сидела на моем тазу и выдувала мыльные пузыри, выплевывая через пластиковое кольцо. Она смеялась, не обращая внимания на психические расстройства того идиота, которого она имела для брата, и это было хорошо.

«Если ты станешь такой, как она, я отправлю тебя в монастырь, - пробормотал я. "Найди себе нормального парня и увидишь, что ты поздно повзрослеешь. И улыбайтесь мало, что из идиотов вокруг слишком много"»

Еще один пузырь лопнул у меня на носу.

Я остался терпеть это жалкое наказание, не дрогнув. В глубине души я был жалок.

Мой отец хотел запереть меня, как зверя, и бросить ключ, единственная женщина, которую я когда-либо впускал в свою жизнь, пыталась помочь ему в намерении, и я ломал голову над причинами, по которым я не мог уложить маленькую девочку в постель.

Она не обычная девочка.

Это Мирея.

«Я понял, - прорычал я, и Олли хихикнул, словно разговаривал с ней. "И что?»

«Она». Он указал на пузырек, и мое настроение ухудшилось.

Да, согласитесь, она была очень красива.

Но это был не ответ.

Во всяком случае, пятая проблема.

Мирея никогда не шла другим путем. С тех пор, как я познакомился с ней, она никогда не смотрела на меня с тем мечтательным обожанием или тем желанием, которое я обычно вызывал в женском роде.

Он никогда не проявлял ни страха, ни трепета.

Только гордость и неукротимая закалка, от которых кружится голова.

Я всегда верил, что меня преследует его внешний вид, но правда заключалась в том, что горячая, боевая сила, которую он имел внутри, прибила мое сердце к стене с самого первого момента.

Это был неиссякаемый источник нектара. Это бушевало, возбуждало меня, питало мое эго и давало ему то внимание, к которому он стремился.

Она была чистым керосином, и я, с возвышенной ухмылкой и сигаретой, зажатой между губами, почувствовал спазматическое желание щелкнуть зажигалкой и увидеть, как ее пламя превратит меня в пепел. Это была обычная привычка уничтожать меня, сжигать и наслаждаться ею.

До этого момента я знал только этот способ существования и самоутверждения: через капающие взгляды других, их жестокую враждебность, их искаженные чувства, все направленные на меня, единственные, которые прославляли мое присутствие и позволяли мне чувствовать себя живым и рассмотренным.

Виза.

Но с ней что-то вышло из-под контроля.

Я потерял контроль.

И теперь единственный человек, который вызвал у меня все это внимание, стоял, подбадривая меня сентиментально

по отношению к другой женщине, как будто мне наплевать.

"Какая дерьмовая жизнь"»

"Эда".

- Эй, - буркнул я, кладя руки на ножки. "Что это за слова? Олли моргнула. "Это не сказано. Я взрослый. Ты нет».

Как будто она догадалась о крайней несправедливости, стоящей за моей логикой, она надулась на меня.

Он не мог нанести мне более низкий удар, чем это.

- Все в порядке, - раздраженно произнес я. Она застонала, когда я взял ее на руки и встал из ванны. Я оставил свою позицию солдата в окопе и отвел ее в свою комнату, где я оставался с ней, пока после долгих усилий и стольких истерик она, наконец, не поняла, что пришло время дремать, и не рухнула, обнимая тряпичную божью коровку.

Я снял с губ влажную от мыла сигарету и сунул ее за ухо, закрыв дверь.

Я шагнул в коридор, пробираясь мимо своей комнаты с осажденной мыслями головой. Медленно мои шаги остановились. Они вернулись и повели меня на порог моей комнаты.

Видение, вспыхнувшее перед моими глазами, толкнуло меня в чресла.

Мирея лежала на кровати.

Лежа на животе над одеялом, волосы, собранные, чтобы обнажить изгиб шеи, он стирал вещи с листка с ручкой, взятой с моего стола. Тонкие лодыжки раскачивались взад и вперед, босые, изогнутые ноги рассеянно царапались друг с другом, а круглый зад все еще выделялся из-за пары леггинсов, которые какой-то садистский демонический спирит продолжал носить, шепча ей эту идею после того, как она соединила бедного маленького ангела, сидящего на другом плече.

Моя рациональность горько испортилась.

- Эти дурацкие счеты, - пробормотала моя злобная маленькая скотина.

Из разговора, который я слышал через стену почти час, он, должно быть, слышал клинику своей матери. Я не знала, плакала ли она. Я представил, как она снова убегает от меня, увидев, как я бросил ее в душе; вместо этого она осталась, и, услышав, как она ругается, я почувствовал, что ее характер снова перевесил печаль.

Отсюда и шестая проблема.

Я бы добрался до десяти до обеда, но такое присутствие Мирей, такой концентрат чувственности, нежности и бунтарства, не могло не подвести меня к просвету разума и побудить меня совершить какую - то мелочь, о которой я потом непременно пожалел бы.

Потому что, увидев ее там, у меня возникло первобытное желание наброситься на нее и ударить ее задницу, но я был уверен, что, по крайней мере, получу удар в лицо и, возможно, даже удар в зад; под моим поясом пульсировал циклон худшей расы, который она провоцировала меня каждый раз, когда я он дышал вокруг или смотрел на меня этими причудливыми глазами жеребенка.

Но кто бы мог подумать.

Мирея визжала, когда я вонзил зубы в ее мягкую ягодицу. Она извивалась, как угорь, и я наполнил ее зажимами по всему мягкому, мучительному телу, которое у нее было. По крайней мере, утешительный приз мог дать мне, эта неблагодарная, за то, что я не опрокинул ее между резиновыми утками и клубничным шампунем, чтобы умолять меня о пощаде, но когда я сжал зубы вокруг пухлого соска, она прижала ладонь к моему носу, чтобы отойти.

"Придурок, ты заставил меня заболеть сердечным приступом!- оскорбилась она, когда я, скорчив гримасу, погрузила лицо в восхитительный, ароматный изгиб ее шеи. Она, как и ожидалось, попыталась освободиться от моего натиска и даже дернула меня за колено.

"Это слишком много, чтобы просить не быть выхолащенным?- прошептал РАН-

корозо.

"Да!»

"Вы могли бы даже улыбаться мне время от времени"»

"Улыбнуться? И зачем мне это делать?»

Потому что я не могу думать ни о чем другом с тех пор, как мне чертовски десять лет.

«Это сделало бы тебя более симпатичной, - возразил я вместо этого, выбирая трусливый путь ублюдка. Она стиснула зубы.

"Знаете ли вы, что вы должны сделать вместо этого, чтобы сделать себя более симпатичным? Иди к черту!»

Я нахмурился и еще раз укусил ее за щеку. Мирей восхитительно покраснела. Она вздрогнула и прищурилась, потом посмотрела на меня так, словно хотела меня убить.

"Но вы можете знать, что вы хотите? Мне было так хорошо до того, как я пришел и разбил коробки!»

"Мне нравится беспокоить тебя"»

Мне особенно нравится, когда вы наслаждаетесь этим, видите, как вы бегаете в моих объятиях и находите вас без причины на кровати в моей комнате, но вам лучше не знать об этом.

Я обнаружил, что эти мысли меня раздражают, когда я с негодованием кладу рот ей на горло, подчиняясь влечениям, которые она вызывала у меня.

Мирея еще больше вздрогнула и отвернулась.

Я пошел к ней, потому что не мог с собой поделать. Я спросил ее, Могу ли я прикоснуться к ней, как к девственнице, которая просит разрешения на ее первый трах, но мысль о том, что она может запретить мне это, все еще заставляла меня хотеть прижать ее к себе и оглох.

Я знал, что там плохо.

Особенно после того, как она показала мне свой шрам, она ожидала, что я останусь с ней.