Давно она не чувствовала себя такой живой, беспечной.

«Если бы не дом, — подумала она, — мы бы не встретились».

Однажды дядя Альберт сказал, что есть пары, созданные друг для друга, как детали пазла или половинки амулета. Но не всем дано повстречать свою половину, хотя судьба всегда предоставляет шанс. Мы проходим мимо тех самых в гуще прохожих, на улице, мы держим под руку жен или мужей, но что-то ощущаем — мимолетное, смутное. Сердце екает, мы идем своей дорогой, выбираем свой вариант будущего. И тропы не соединяются.

«Вот бы понять, — размечталась она. — Вот бы знать точно».

Солнце озаряло подъезд, изолируя темноту в длинных тамбурах. Позади Саши, на площадке между этажами, стояли люди. Настоящее столпотворение для их подъезда.

Фигуры отражались в велосипедном зеркале. Лучи подсвечивали их со спины и не позволяли рассмотреть лица. Саша оглянулась — поздороваться.

Площадка была пуста, люди ушли вверх по лестнице. Мелькнул темный рукав. Зашаркали ноги.

«Как быстро они смылись», — поразилась Саша. Она глядела в пролет. Вверх, откуда столетие назад рухнул на бетон художник Виктор Гродт. Вдоль изгибающихся перил проскользнула тень, за ней вторая, третья. Шесть человек гуськом проследовали на последний этаж. И еле слышное шуршание ног было единственным звуком, сопровождающим шествие.

«Разве компании ходят так тихо?»

Ей стало не по себе, неразговорчивая процессия напомнила о похоронах. Соблюдающие почтительную тишину родственники, мужчины, несущие гроб. Ноша затеняет их лица и плечи.

Квартиры на третьем этаже принадлежали официантке Инне и семье с ребятишками-погодками. Мало ли кем могли быть любители молча прохлаждаться в подъезде! Кабельщиками, например. Или уборщиками, которых послали чистить чердак. Под крышей наверняка огромное пространство.

Саша все таращилась в пролет, напрягая слух, и подпрыгнула от неожиданности, услышав голос Ромы:

— Заходи! Дедушка хочет познакомиться.

Она оставила велосипед в тамбуре. Переступила порог.

— Смелее.

Апартаменты краеведа Вещука были зеркальной копией ее квартиры. Саше не доводилось раньше видеть такой домашней библиотеки. Черт, ни в их школе, ни в магазинах «Литера» и «Изба-читальня» не было столько книг. Самодельные полки опоясывали коридор, занимали стену от пола до потолка. Добрых восемь рядов, под завязку заставленных томами. Энциклопедии, учебники, собрания сочинений, старинные манускрипты. При мысли о пыли защекотало в ноздрях.

— Он все это прочел? — шепотом спросила Саша.

— Не удивлюсь.

Саша двинулась по туннелю из книг. Вход в гостиную прикрывала занавеска, нанизанные на нити деревянные кругляши. Бусины защелкали, пропуская.

За письменным столом сидел пожилой мужчина в брюках и клетчатой рубашке. Он скрестил руки на тросточке и улыбался гостье. Стеллажи плавно перетекали из коридора в гостиную. Потрепанные корешки, куда ни глянь. В углу громоздилось инвалидное кресло. Был и компьютер с плоским монитором, и лазерный принтер. Бабушка Зоя называла ноутбук «контютером». Дед Ромы оказался куда просвещеннее.

— Проходите, проходите, — сказал мужчина приятным мягким баритоном. Саша подумала, что в молодости у него не было отбоя от поклонниц. Рослый, плечистый, с насмешливыми живыми глазами на узком лице. Белоснежные волосы лишь впереди подточила лысина, сделала лоб еще выше. Если бы портрет Ромы «состарили» в фотошопе, получился бы вылитый дед.

— Я и забыл, как выглядят прелестные юные леди. Вы даже симпатичнее, чем описывал Роман.

— Спасибо, — смутилась Саша.

— Немедленно присаживайтесь. Внук!

Рома освободил стул от кипы журналов. Саша послушно села.

— Георгий Анатольевич, — представился сосед. — К вашим услугам. Чай? Кофе?

— Мы выпили столько чая на пляже! Больше не влезет.

Мужчина покивал, рассматривая ее с явным удовольствием.

— Живете на втором этаже?

— Да. В квартире вашей знакомой…

— Галины. Чудесная женщина. Мы крепко сдружились. Очень не хватает ее. — Пожилой историк указал тростью на инвалидное кресло. — С моим конем особо не разгуляешься, а гости у меня бывают нечасто. Ну, кроме внука, детей…

— Давно вы?..

— Оседлал его? Третий год. Раньше и простудой-то не болел, а теперь… — Он махнул рукой. — Не будем о хворях. Рома говорит, вас интересует биография дома?

Природа пробудившегося интереса к истории была загадкой для самой Саши. Она и краеведческий музей посещала лишь со школьной экскурсией и даты основания города никак не могла запомнить.

— Очень. Я прочла вашу статью.

— Мою изувеченную статью! — вставил Георгий Анатольевич.

— Вы знали, что художник, Гродт, жил в четвертой квартире?

— Понятия не имел! — изумился старик. — Откуда такие данные?

— Я нашла на стене рисунок. Вот.

Саша протянула Георгию Анатольевичу мобильник.

— Ух ты, — сказал он, — какое знание энтомологии.

— Его почерк. Я сравнила с картинами в Интернете.

— В Интернете есть все, — сказал Георгий Анатольевич, — раньше приходилось перерывать архивы, собирать по крупицам. А сейчас — вбил в поиск, и готово. Жаль, что Гродт так закончил свою жизнь. Прославься он, и вы бы разбогатели на этой мухе. Впрочем, журналисты и так заинтересовались бы, сняли сюжетец. Не хотите позвонить на «ТВ-Голд»? Неизвестный шедевр неизвестного гения…

— Я не жажду славы, — призналась Саша, — да и рисунок мы заклеили.

— И то верно. Мрачноватый он.

Рома листал журнал. Подмигнул Саше.

— Вашу статью опубликовали не полностью?

— Покромсали на лоскуты! Выпуск был юбилейным, они хотели поменьше минора. Выкинули практически все о Махонине.

— Рома говорит, был скандал.

— Так точно. Статью я написал в две тысячи десятом. С тех пор заполнил некоторые пробелы, нащупал кое-что в старой периодике. Не много. Собственно, туман стал только гуще. Был материал в пропагандистском вестнике двадцатого года. «Мракобесие прошлого». Борьба с суевериями… атеизм… там упоминался и наш дом.

— Вот как? — Саша слушала с ненаигранным любопытством.

— Судачили, что Махонин… ну, что ему одинаково нравились представители обоих полов.

— Бисексуал, — подсказал Рома.

— Внук! Не при дамах!

Рома хмыкнул.

— Ну вот, — продолжал Георгий Анатольевич, поощренный вниманием гостьи, — из статьи это убрали, но ходили слухи, что он использовал дом как личный гарем. Что он поселил здесь не просто друзей, а своих любовников и любовниц.

— Обыденное дело для пресытившихся буржуев, — прокомментировал Рома.

— Мой внук слегка марксист, — сказал Георгий Анатольевич. — Но это не все. Первые жильцы, их было шестеро, по одному в каждой квартире… Они внушали настоящий страх прислуге и сельскому люду.

— Почему?

— Минутку. — Старик подергал компьютерную мышку. Зажегся монитор. Курсор прытко забегал по папкам. — В статье должно было быть два раздела о знаменитостях. Так-так-так, Махонин… ага!

На экране возникла фотография, или, вернее, дагеротип, он запечатлел женщину в глухом платье с воротником-стойкой. Лицо женщины скрывало объемное пятно, похожее на облачко сладкой ваты. Оно выползало изо рта и окуривало голову. Субстанция вздымалась над черными волосами, как дымчатая корона.

— Знакомьтесь, Цвира Минц, также известная как Ирма Войнович. Вот это вещество, удачно снятое фотографом, — эктоплазма. Материя, якобы доказывающая существование потусторонних сил. Цвира была спиритом, вы знаете, кто такие спириты, Александра?

— Конечно, — как на уроке, ответила Саша, — они общались с призраками.

— Вот именно. И пользовались чрезвычайной популярностью на стыке веков. Столоверчение, автоматическое письмо, беседы с фантомами… Цвира Минц была локальной звездой Шестина, к тому же концертировала по стране и пару лет провела в столице, дурача петербуржскую элиту, пока ее не уличили в мошенничестве. Цвира и ее сообщники использовали пружины под столом, кальян и обыкновенный коктейль из взбитых яиц. Ну и невежество публики. Ведь даже такой ум эпохи, как сэр Артур Конан Дойл, искренне верил спиритам. — Георгию Анатольевичу было явно неловко за великого писателя. — Он написал объемный труд о контактах с привидениями и коллекционировал фотографии фей.