Бросив деталь в кучу уже готовых, кузнецы принимались за новую.

А Шульгин шел дальше, на участок штамповки. Здесь огромный станок делал дырки в толстом железе, и в деревянный ящик сыпались круглые шайбы величиной с пятак. Шульгин брал несколько штук, уходил из мастерской и, сидя у поворотного круга, где разворачивали задом наперед тепловозы и электровозы, строил из кружков пирамиду.

Грело солнце, росла трава, в рельсах что-то постукивало и ворчало, будто просилось наружу, звенел и потрескивал поворотный круг с тепловозами на спине, и весь технический мир словно бы дополнял его крохотную пирамидку из металлических кружков.

Ему казалось, что и железная дорога и депо живут только для него, чтобы ему не было скучно и чтобы всегда хотелось приходить сюда снова и снова…

Однажды, в начале лета, к нему подошел маленький рыжий пэтэушник. Отвел за мастерскую и сказал:

— Поговори, Серега, с отцом, понял? Только наедине… Пусть мне трояк по практике поставит. А то на каникулы не отпустят, недели две торчать заставят. А там у меня братан с армии вернулся, и другой на подходе… Хоть умри, а надо быть дома. Ты поговори с ним, так? А мы вам за это рыбы вяленой — целый пуд приволокем! Волга у нас, знаешь, какое летом раздолье!

— У нас все есть, нам ничего не нужно.

— Вот чудило! Это же вяленая, за ней, знаешь, как все гоняются? Откуда она у вас?

— Нам ничего не надо. А поговорить я и так поговорю, — сказал Шульгин и заторопился в мастерскую.

Он действительно передал отцу просьбу рыжего. Тот рассердился, погрозил кулаком: «Я ему покажу, этому бездельнику и прогульщику! Я ему дам рыбу! Он у меня все лето из мастерской не вылезет!..»

«… Этот болван думал, что моего отца можно купить… Отец говорил, что у него были не только ученики, но и родители, которые пытались одарить деньгами, коньяком, а то и медом, чтобы их сынок получил чуть больше льгот при выпуске, чем другие… Мой отец не такой… Он отец…» — думал Шульгин, засыпая.

Последний урок

Она пришла совсем другая — в новом костюме с брошью у самой шеи. Правда, левая сторона ее нарядного костюма обсыпана мелом, но это лишь подчеркивало ее деловой и вместе с тем праздничный вид.

— Это у нас с вами последний урок, — бодро сказала она. А Шульгин вытянул шею и внимательно посмотрел на Маргариту Никаноровну. — Это у меня уже второй последний урок. Теперь вас будет учить новая учительница. Я уже видела ее, разговаривала… По-моему, очень хорошая.

Она задумчиво оглядела класс.

— Не так давно по телевизору показывали, как из большого спорта провожали какого-то известного футболиста. Что это было! Море цветов, гром аплодисментов. А сам футболист был немного грустный, растерянный, словно и не понимал, что происходит. А знаете, я позавидовала ему: ведь он уходит молодым…

— О-ой! — взвизгнул кто-то в третьем ряду и подскочил, будто к скамейке, на которой он сидел, подвели ток. Это был Троицкий, все тот же Троицкий, которому вечно кто-нибудь из одноклассников делал какую-нибудь пакость.

— Маргарита Никаноровна! — завопил он. — Я так больше не могу. Ну, зачем Достанко положил на мое сидение кнопку. Я же не бесчувственный!

Класс хихикнул.

— Может, перестанете? — встала из-за парты Витковская.

Повеселевшие было ребята затихли. Маргарита Никаноровна кивнула Витковской, чтобы она села, и продолжала:

— Каждый из вас конечно со временем состарится, как состарилась я и мои ровесники. Так быстро все это прошло, — словно с какой-то радостью сказала она. — Достанко, мне говорили, что ты собираешь кактусы. Это красивое увлечение. Приходи ко мне, вот я уж и адрес написала. У меня их много, я предложу тебе выбрать три самых лучших.

— Спасибо…

— Не надо благодарить, это я делаю для себя. А сегодня я хотела бы послушать хороший ответ. Кто хочет к доске?

Все в классе посмотрели друг на друга, улыбнулись, но никто не вышел. Класс решал, кто из них может украсить последний урок учительницы.

Жаворонков упрашивал Дронова:

— В последний раз, Дрон, честное слово. Я тебе за это мороженое куплю. И шампанское, понял? Ты меня знаешь, пообещал — выполнил.

— Ладно, — Дронов поднял руку. — Маргарита Никаноровна, можно — Жаворонков?

— Можно, — пригласила она.

Дронов вышел. Сначала медленно, а потом быстрее и быстрее — словно обретал ускорение — стал доказывать теорему. Он писал, стирал, снова писал, а все смотрели на него с умилением — во дает! — и со страхом — уж очень не хотелось, чтобы в этот самый последний урок учительница заметила обман. Но Маргарита Никаноровна внимательно слушала Дронова, изредка приговаривая:

— Молодец, Жаворонков, хорошо. Просто замечательно!

Постепенно каждый из учеников утратил интерес к происходящему. Многие занялись своими будничными делами — кто-то играл в футбол, кто-то переписывал задачи по физике, а кто и вовсе смотрел на улицу и думал о каких-то своих заботах. Класс будто погрузился в сон.

И вдруг!.

Встал Шульгин.

— Дрон, сядь на место.

— Тише ты, деятель, — зашипел на него Жаворонков. — В такой день, ты думаешь? В такой день, чтоб ты сдох!

Маргарита Никаноровна повернулась к Шульгину и спросила:

— Что у вас там?

— Дрон, сядь на место, — повторил Шульгин.

— Ну, Серый, я от тебя этого не ожидал, — сказал Дронов и бросил мел и тряпку. — Придется поговорить, ты меня знаешь!

Злой и обескураженный неудавшейся выходкой, он вернулся за свою парту и гневно посмотрел на Шульгина.

— Сейчас я позвоню Коту, — прищурил он глаза.

— Что же вы, друзья? Напоследок решили меня обмануть? — спросила Маргарита Никаноровна. Она поднялась со стула и оглядела класс. Отошла к стене у окна и стала смотреть на улицу. А Шульгин разглядывал злое лицо Дронова, который грозил ему кулаками. Но тут к Дронову подошел Зимичев и внушительно сказал:

— Если подумать, спрячь кулак, сукин сын. И больше не показывай. Иначе я тебе сам покажу. Тебе и твоей драной полудохлой кошке, которую ты почему-то называешь «Кот». — И он поднес к лицу Дронова чугунный кулак величиной с двухпудовую гирю.

Класс зашумел, задвигался. Послышались голоса:

— Правильно, Зима, надоело…

— Не трусь, Дрон, чуть что — я рядом…

— Что, спокойная жизнь надоела? — спросил маленький Миша Плахов.

— Ты, видно, опсихел? — обиделся Дронов. Грозное выражение лица тут же рухнуло, и на его обломках расцвела улыбочка. Но стоило Зимичеву отойти, как соки, питавшие улыбочку, быстро истощились, и Дронов с поглупевшим от злобы лицом стал что-то говорить Жаворонкову. Тот слушал и кивал. А потом внятно сказал:

— Только мороженое. Шампанское — Шульгину!..

Мальчик, встаньте

Утром следующего дня Витковская прямо с порога направилась к Шульгину и спросила:

— Как дела?

Она ждала, что Шульгин скажет «хорошо», и уже приготовилась похвалить его, уже улыбка озарила изнутри ее синие глаза, но заметила, что Шульгин с замешательством посмотрел на нее, а потому снова спросила:

— Как дела, Сережа?

— Понимаешь, я не могу пойти. В больницу надо, сосед заболел, а у него никого нет.

— Я так и знала, — сказала она. — Ты всегда был ненадежным, Шульгин. И безответственным, — махнула она рукой. — Но я думала, что в тебе это временно… Что я теперь скажу Евгении Викентьевне?

— О, это уже запрещенный прием! — подскочил к ней Достанко. — Мы на такие штуки не договаривались.

— Отстань, Коля, ты глупости мелешь… Но даже Евгения Викентьевна тут ни при чем, она это переживет. Это тебе, Шульгин, нужно, одному тебе и никому больше.

— Говорят же, сосед заболел, — сказал Достанко.

— Ну и что? Вместе и сходим к твоему соседу. А потом — сразу на репетицию. Ну, опоздаем чуть-чуть, Евгения Викентьевна поймет.

Шульгин повертел головой. Витковская вспыхнула, и уже слезы на глазах. Уже на ресницах дрожат — вот-вот хлынут по щекам. Передернула плечиками, отвернулась и села за парту. Руки уперла в подбородок и смотрит на доску.