«Во, своих не нашлось, в долг взяли», — подумал Шульгин и стал ждать выхода объявленных артистов. Но тут к нему подошла учительница химии Анастасия Ильинична и внушительно сказала:

— Я понимаю, Сережа, твою любовь к искусству. Но совершенно не понимаю, почему ты столь грубо обошелся со зрителями. Ведь можно было сделать проще: повернуться к залу и поднести палец к губам. И тебя бы поняли… И Катюшу Булышеву ты напугал…

— Да ведь все шумели, и я хотел, как лучше, — сказал Шульгин и покраснел.

— Ты пойди сядь. Вот, во втором ряду и место есть.

— Спасибо, но из-за меня другие ничего не увидят.

Анастасия Ильинична улыбнулась и отошла.

Первым появился баянист. Он сел на стул и заиграл вступление. Из-за кулис выскочила Витковская. Она бежала на носочках, руки причудливо переводила из стороны в сторону и смотрела вниз, как в воду. А за ней, выпрыгнув прямо на середину сцены, появился гость — невысокий, темноволосый паренек. Он и правда походил на татарина.

Витковская смущена. Она боится поднять глаза, а кавалер, искусный, смелый и надменный — этакий чародей в шароварах, — смотрит ястребом. Танцуя, все наступал на нее, а она старалась убежать и все не могла.

Длилось это долго, и было видно, что Витковская не соглашалась на дружбу с этим Головко. Но тут он гордо остановился, подмигнул публике и, когда партнерша приблизилась к нему, выхватил из-за пояса огненный шарф и накинул ей на плечи.

Глаза Витковской вспыхнули радостью и восхищением. Она благодарно улыбнулась, взялась пальчиками за концы шарфа, и они стали танцевать вместе. Так, танцуя и радуясь, удалились за кулисы. Танец кончился.

Зал бушевал: «Бис!.. Браво!..» Зал требовал повторить.

Шульгин пошатнулся, будто в нем нарушилось какое-то равновесие. Он верил и не верил своим глазам. Даже головой покрутил — не сон ли это?! Но продолжительные аплодисменты подтверждали, что веселый татарский танец исполнили именно этот парень из соседней школы и она, Лариса Витковская.

— Лихо! — с удивлением произнес Шульгин. О Витковской, о том, что она прекрасная танцовщица, он только слышал. Но никогда не видел ее на сцене. И теперь этот ее танец смешал, перепутал все его представления о ней. Оставаться на месте он не мог. Его словно бы оторвали от теплой батареи и подтолкнули к сцене…

Шульгин протиснулся между рядами, наступая кому-то на ноги, цепляясь руками за чьи-то плечи и головы. Ему ставили подножки, щипали за бока, толкали в спину. Но он, как ледокол, шел вперед, не останавливаясь и не обращая ни на что внимания.

Вышел в коридор, повернул направо, и наконец он — у лесенки на сцену. Поднялся по ступенькам, толкнул дверь. При этом за дверью что-то зазвенело, покатилось и грохнуло. В зале засмеялись, хотя смех теперь был совсем некстати — ученик десятого класса Голубев читал стихотворение «Жди меня».

Шульгин увидел металлический обруч, с которым обычно на спортивных плакатах изображались гимнастки. Поднял и осторожно поставил к стене. Радостно спросил:

— Хула-хуп, да?

— Что тебе? — зашипела Громова.

— Мне танец понравился, — сказал Шульгин.

— Хорошо, дружок, всем понравился, мы слышали аплодисменты. А теперь уходи, ты им потом об этом скажешь.

— Зачем же потом? — удивился Шульгин.

— Тут сце-на — не понимаешь?.. Тут не переговорный пункт.

— Если б ты не мешала, я бы уже сказал и ушел.

Она загородила дорогу, но Шульгин аккуратно поднял ее под локти и переставил в сторону.

— Я потом забуду, у меня памяти нет… Тихо, тут сцена, — сказал он и пошел дальше.

Витковская и ее партнер стояли за кулисами в противоположном краю сцены. Попасть к ним можно было, лишь пройдя по диагонали всю сцену.

Не дожидаясь, когда закроют занавес, он пошел. По пути чуть не сбил с ног Голубева, который хотел уступить дорогу, но не рассчитал и попался ему прямо под ноги.

— Извини, — сказал Шульгин.

— Че там, — сбился с ритма Голубев и продолжал: — «…пусть друзья устанут ждать, сядут у огня, выпьют горькое вино…»

В зале хихикнули, но, видно, ничего не поняли — а потому с любопытством следили за Шульгиным, который быстро прошел за кулисы.

Увидев у стола Витковскую и Головко, остановился. Они из коробочки, стоявшей на желтом портфеле, ели монпансье и смотрели на девятиклассницу Ладынину, которая в это время репетировала акробатический этюд.

— Ты за номерком, да? — встревожилась Витковская.

— Нет же, просто понравилось, как ты…

— Тише! — поднесла она палец к губам. — Уходи!

Она вытолкала Шульгина обратно в дверь — благо закрыли занавес. А кто-то из зала крикнул:

— Пусть Шульгин выступает, чего таланты зажимают?

— Уже выступил, — пробурчал Шульгин, пробираясь обратно. Кое-как протиснулся к стене, и тут же к нему подошел школьный комсорг Паша Доноров.

— Ты что, Шульгин, усиленно готовишься к выпускным экзаменам?

— Зачем?.. И не начинал!

— А что ты озабоченный такой?

— Да-да, я всем мешаю, — ответил Шульгин.

— Так не мешай, — сказал Доноров. — Нужно будет тебя общественной работой охватить, а то, вижу, энергию девать некуда.

В это время четверо десятиклассников — члены сборной команды по баскетболу — исполняли «Танец маленьких лебедей». Их костлявые фигуры, чуть-чуть прикрытые лебедиными платьями, громадными скачками перемещались по сцене. На лицах — печаль, а нагуталиненные ботинки грохотали так, будто здесь разгружали вагон с дровами.

Зал притих.

Когда танец подходил к концу, из-за кулис появился Коля Жаворонков. На нем был такой же лебяжий наряд. Он танцевал еще более проникновенно, чем баскетболисты. Правда, больше походил на утку, чем на лебедя, но все равно красиво. Танцуя и почти не сгибаясь — он был очень маленький — проходил под ногами остальных лебедей. Иногда брал чью-нибудь ногу, поднимал до груди и делал с нею круг, чем напоминал железнодорожника, который отводит шлагбаум.

Зал рыдал.

Только Шульгин стоял удивительно спокойный. Ему не было смешно, потому что он не знал ни «Лебединого озера», ни вообще классического балета, который сейчас пародировали баскетболисты.

Вышла Громова и объявила, что «Танец маленьких лебедей» поставила Лариса Витковская.

Все снова зааплодировали, а на сцену выбежала Витковская и поклонилась так, будто никакая она не школьница, а заслуженный деятель искусств.

Увидев ее, Шульгин закричал:

— Молодец, Витковская! Молодец!..

Эх, Шульгин! Наивный ты человек. Разве можно так восторженно хвалить девочку? Найдутся люди, которые захотят поставить тебя в неловкое положение и перед Витковской, и перед остальными. А из этого положения будет очень трудно выйти даже более смекалистому и ловкому человеку, чем ты… Хоть ты, кажется, и начал просыпаться…

Как мужчина с мужчиной

Наполеоны времени даром не теряли. Они пристально следили за Шульгиным и наконец решили, что настал их час. Выразительно посмотрев друг на друга, они соединили головы, о чем-то поговорили, посовещались, похихикали, и после этого Достанко подался к переднему ряду и обратился к учителю физкультуры:

— Владимир Игоревич, говорят, Шульгин пришел на вечер нетрезвый и теперь странно себя ведет. Смотрите, что он делает, чуть концерт не сорвал… Если скажете, то мы с Поярковым и Зимичевым спустим его в гардероб и отправим домой…

— Не может быть, — убедительно сказал Владимир Игоревич. — Я знаю родителей этого парня, они не допустят.

— А вы его когда-нибудь видели таким? — спросил Достанко, глядя учителю прямо в глаза. — Даже обещал разогнать вечер, сам слышал, — врал он, но получалось у него это столь серьезно, что Владимир Игоревич озадаченно кивнул:

— Хорошо, я разберусь.

Достанко отправился на место, а учитель расправил могучие плечи и пошел к Шульгину.

— Здравствуй, Сережа, — сказал он.

— Здрасте, Владимир Игоревич, — отвечал Шульгин, отыскивая глазами Витковскую.