Неподалеку от «Большой кружки» находилось еще одно знаменитое заведение, «Гран Салон» — оно славилось своим огромным залом. Отправляясь туда, лавочники, ремесленники и модистки из кварталов Сент-Эсташ и Монмартр наряжались в свое лучшее платье. Ведь там не только ели и пили, но и танцевали, причем не только попарно, но и все вместе: время от времени все посетители по сигналу вставали из-за столов, брались за руки и пускались в круговой пляс. Пейсоннель и Мерсье, наблюдавшие воочию, как пять или шесть сотен жизнерадостных танцоров, сцепившись в гигантской фарандоле, с грохотом носятся по залу, испытывали перед этим зрелищем смешанное со страхом восхищение.

У простонародья имелись и более грубые «развлечения», например, посещение публичных казней. Поглазеть на то, как осужденного привязывают к позорному столбу, клеймят, колесуют или вздергивают на виселицу, собирались большие толпы. Среди собравшихся встречались и представители привилегированных сословий, но простолюдинов в толпе, конечно, было больше, и они не всегда довольствовались ролью зрителей. Когда в мае 1777 г. в Париже колесовали отравителя Антуана Дерю, а тело его было предано огню, зеваки, дождавшиеся конца казни, кинулись собирать прах — они верили, что останки преступника наделены магической силой и помогают выигрывать в лотерею.

Жан Шаньо категорически возражает против распространения понятия «народная культура» на грубые забавы, связанные с некоторыми корпоративными и бытовыми традициями, например, с обрядами «испытания» и «посвящения», которым подвергали новичков при приеме в тот или иной профессиональный цех. Обычно эти «испытания» сводились к разного рода унижениям младших членов сообщества старшими, чаще всего — совсем не безобидным. Действительно, подобные традиции существовали не только в «народе» — вспомним хотя бы о практически узаконенных студенческих дебошах, которые коренились в средневековых школярских традициях. И хотя некоторые историки и этнологи выдвигают тезис об особой «культуре насилия», изначально свойственной, по их мнению, «простому народу», четко определить социальные рамки этого явления мы не можем. Во всяком случае, не стоит забывать, что до 1765 г. главными нарушителями общественного порядка в Париже были не рабочие, не ремесленники и даже не нищие, а солдаты-дебоширы.

Отдельную нишу в культуре парижских «низов» занимали организованные банды воров, культивировавшие особые представления о морали и даже имевшие свой собственный язык. Во второй половине XVIII в. «подвиги» Картуша и Раффиа уже канули в прошлое, но образы «благородных» разбойников продолжали будоражить воображение парижан. Знаменитого контрабандиста Луи Мандрена, о приключениях которого в народе ходили легенды, повесили еще в 1755 г., но Менетра утверждал в своем дневнике, что в 1763 г. он выпивал вместе с ним на Дижонской дороге, а Дидро приписывал участие в шайке Мандрена главному герою своего романа «Жак-фаталист и его хозяин».

Последним из крупных главарей разбойничьих шаек был некий Пулайе, однако он совершал набеги в пригородах, а ситуацию внутри Парижа полиция в целом контролировала. Ей, в частности, удалось ликвидировать последние «дворы чудес» — притоны, обитатели которых, профессиональные нищие и воры, пользовались особым языком. К середине столетия воровской жаргон (арго) стал постепенно превращаться в элемент фольклора и проник в письменную и театральную культуру. Появились даже пьесы для ярмарочных спектаклей, написанные почти целиком на этом специфическом языке. Основателем нового жанра стал Жан Жозеф Ваде, но его посмертная литературная репутация многим обязана Вольтеру: знаменитый писатель пользовался этим именем как одним из своих псевдонимов, перекинув таким образом мостик между «высокой» и «низовой» французской культурой.

Данные, имеющиеся в распоряжении историков, свидетельствуют о том, что предреволюционная атмосфера в столице Франции определялась не столько обострением борьбы «культуры верхов» и «культуры низов», сколько их сближением и взаимным проникновением. Недаром Мерсье сетовал на то, что «помощники парикмахеров корчат из себя вольнодумцев», а «подмастерья считают себя равными буржуа». Не так уж было важно, кто именно сочинял сатирические куплеты, тон которых становился все более дерзким — изящный шевалье Буффлер или грубоватый актер ярмарочного балагана. В любом случае это творчество было обращено к народу и являлось важным элементом его нравственной и политической культуры.

Париж «в течение многих веков был образцом всей Европы», — признавал Н. М. Карамзин. «Париж — моя родина», — заявлял неаполитанец аббат Галиани. Англичанин Юм писал из столицы Франции другу: «Я — гражданин мира, но, если бы мне надо было выбрать какую-то страну, я выбрал бы ту, в которой сейчас нахожусь». Людей, разделявших эти чувства, всегда было немало, но особенно широкое хождение подобные суждения получили во второй половине XVIII столетия: осознав свой век Веком Просвещения, многие европейцы стали воспринимать столицу Франции столицей всей просвещенной Европы.

Париж являлся одним из самых больших городов континента, но Лондон все-таки был крупнее. Столица Франции была важным культурным центром, однако далеко не единственным. Почему же не Лондон, не Рим, не Вена, не Берлин, не Санкт-Петербург, а именно Париж оказался тогда центром всеобщего притяжения? Вероятно потому, что он сфокусировал в себе такие черты, которые были созвучны потребностям всей культурной элиты Старого и Нового света.

В XVIII веке совершенствование интеллектуальной и эстетической культуры во Франции шло интенсивнее, чем в других странах Европы, и сопровождалось формированием специфического образа жизни, оказавшегося для многих европейцев настолько привлекательным, что они избрали его образцом для подражания. Кроме того, культурное и социальное своеобразие Франции благоприятствовало развитию универсального критического сознания и интеллектуального космополитизма, благодаря чему французское Просвещение обрело более разнообразные формы, чем английское, итальянское или немецкое. Париж стал средоточием этого нового образа жизни, этой универсальности и этого космополитизма. Именно там оттачивались особые социокультурные практики, которые поднимали престиж новой культурной элиты и развивали формы ее взаимодействия с прежними социальными элитами Старого порядка.

Состав этой новой элиты был пестрым. В нее входили представители старых родов и те, кто не обладал дворянскими титулами, ученые и «полуневежды», миряне и клирики, деисты и материалисты, люди искусства и финансов, дипломаты и военные, масоны и салонные дамы, наконец, авантюристы всех мастей. Рожденные в разных странах Европы, они разделяли общие ценности и говорили на одном языке — французском.

В этом космополитическом мире люди легко переезжали из страны в страну и переходили со службы одному государю на службу другому. Уроженец бельгийской провинции Эно принц Шарль Жозеф де Линь мог чувствовать себя как дома в Париже, Брюсселе, Вене и даже в Крыму, где Екатерина II наделила его обширным имением, граф Ульрих Фридрих Вальдемар де Ловендаль служил Австрии и Польше, затем стал генералом русской армии, а закончил свою карьеру маршалом Франции. Немец по рождению, редактор-составитель «Литературной корреспонденции» Фридрих Мельхиор Гримм большую часть своей жизни прожил в Париже. Женевец Жак Неккер стал министром финансов Франции. Талант, ум, хорошие манеры и умение радоваться жизни ценились в этом мире не меньше титулов: представители знати считали за честь познакомиться с женевским врачом Теодором Троншеном и его двоюродным братом-банкиром Жаном Робером Троншеном, ставшим одним из генеральных откупщиков Франции несмотря на приверженность кальвинизму и незнатное иностранное происхождение.