Даниель Рош заметил, что предметы гигиены в силу своей небольшой стоимости не слишком часто фигурировали в нотариальных документах той эпохи, если только речь не шла о щетках в серебряной оправе, черепаховых гребнях или украшенных эмалью пудреницах. Кто будет тратить время на перечисление в актах о наследовании или о конфискации имущества старых метелок, щеток, ножиков и ножниц, сломанных расчесок и прочей ерунды? Так что список предметов такого рода, обращавших на себя внимание судебных исполнителей, был короток и по-своему показателен.

Бритва, к примеру, упоминалась очень редко. Ею обладали лишь зажиточные простолюдины и в редких случаях — слуги, работавшие в особняках богачей: они привыкали пользоваться этим предметом, если бритье хозяина входило в их обязанности. Большинство мужчин по-прежнему посещали парикмахера или цирюльника, который мог проводить еще и некоторые медицинские процедуры. Однако само появление бритвы в описях немаловажно. Богатые стали бриться дома, слуги начали им подражать, и один из важных механизмов социализации горожан (а заведение брадобрея было местом общения, своеобразным мужским клубом) постепенно начал разрушаться. Несколько чаще в документах упоминались различные спринцовки — инструмент, вошедший в обиход простолюдинов как подражание некоторым санитарно-гигиеническим привычкам высших классов (и публичных женщин). Удивительное дело, но этих спринцовок и клистирных трубок, судя по архивным источникам, у парижан было больше, чем, к примеру, ночных горшков. Хотя, может быть, последние не всегда попадали в описи имущества из-за своей малой стоимости?

Водой горожане пользовались с оглядкой. Она стоила денег, ее приходилось таскать на верхние этажи, наконец, ее надо было в чем-то хранить. В кухне, если таковая имелась, или прямо в комнате непременно стояли несколько ведер, кувшинов, бадеек и тазов с водой. В ходу были и рукомойники: в начале XVIII в. чаще встречались медные емкости; к концу столетия их стали вытеснять более дешевые керамические или фаянсовые рукомойники. Больших омовений дома простолюдины не совершали: ополаскивали лицо и руки, редко — ноги. Когда требовались более серьезные водные процедуры, парижане отправлялись на берег Сены, где к их услугам были холодные городские купальни, а позднее — и плавучие горячие бани. Первая из таких бань открылась в 1761 г. близ Тюильри. Вода из Сены, более или менее очищенная и подогретая, подавалась в отдельные кабинеты, расположенные вдоль бортов пришвартованной к берегу платформы. Посещение подобного заведения могло обойтись в сумму, равную недельному заработку мелкого ремесленника. Возможно именно поэтому мытье в горячей воде простолюдины считали процедурой вредной, излишне расслабляющей, а холодное купание — напротив, укрепляющей. Впрочем, это мнение разделяли и некоторые врачи-гигиенисты.

Ретиф де ла Бретонн, автор уже упоминавшихся «Парижских ночей», считал, что по одежде легко определить принадлежность человека к тому или иному сословию, к той или иной профессии. Он был уверен, что сапожник может чисто одеваться, но все в нем будет выдавать сапожника, что каменщика нельзя спутать с водоносом, и что помощница булочника наряжается иначе, чем девушка из мясной лавки. Отчасти так оно и было: в XVIII столетии одежда еще несла в себе функцию социального и профессионального распознавания, но она все больше выражала индивидуальность человека и позволяла играть с общественными условностями. Париж был особенно благодатным полем для такой игры: богатого финансиста там иногда можно было принять за скромного рантье, а слугу вельможи — за самого вельможу. Столица моды накладывала отпечаток на то, как одевались самые обычные ее жители, а система перепродажи поношенной одежды позволяла небогатым горожанам разнообразить свой гардероб без особого ущерба для кармана.

Посмертные описи имущества простых парижан свидетельствуют о том, что на протяжении XVIII в. они обзаводились все более разнообразной одеждой: если в начале столетия мужской гардероб состоял из 4–5 основных предметов (штаны, куртка, рубашка, жилет, камзол), то к 1780-м годам это число выросло до 9–10, и в него попали в частности, различные пальто и рединготы. Женский гардероб также расширился вдвое — до 13–15 основных предметов. Еще больше вырос ассортимент второстепенных элементов одежды и аксессуаров (белья, платков, воротничков, головных уборов и проч.): в четыре раза у мужчин и в пять раз у женщин.

Костюм простолюдинки в начале XVIII столетия еще следовал общим тенденциям XVI–XVII веков. В нем обязательно присутствовали нижняя и верхняя юбки на веревочных завязках и передник, который прикалывался булавками к рубашке или корсажу. Корсеты и бюстье попадались не часто: этим свободные в своих движениях женщины из народа отличались от туго затянутых представительниц социальной элиты. 75–78 % дам носили нижние рубашки, но ночных сорочек еще не знали, а панталонами пользовались почти исключительно куртизанки и проститутки. Одежда еще не была привязана к определенным сезонам; зимой носили примерно то же, что и летом, а от холодов спасались под шерстяными накидками. Главными аксессуарами были головные уборы — чепцы, наколки и шапочки. Большинство женщин носили зимой нитяные чулки, а вот перчатки и шали встречались редко; кожаные ботинки — еще реже: основным типом обуви все еще оставались сабо. Одежда служанки композиционно мало отличалась от одежды жены лавочника, но в целом была подороже, поскольку шилась из более дорогих тканей. Почти половина всей верхней одежды изготавливалась из шерсти: хлопок и тем более шелк были недоступны. Белье и передники делались из льняного или конопляного полотна, но во всем доминировали темные цвета — черный, коричневый, серый, лишь немного разбавленные белым и красным. Что касается количества предметов одежды, то женщины, работавшие в услужении у богачей — горничные и служанки, — явно опережали жен ремесленников и поденщиц: если последние имели в среднем две-три юбки, то у служанок их могло быть четыре-пять, а у горничных — шесть-семь.

Одежду простолюдина могли дополнять черная треуголка или простая фетровая шляпа, но встречались они не у каждого. Мужские ботинки стоили дороже женских, но ими чаще пользовались, и упоминались они в описях в два раза чаще. Воротнички, манжеты, галстуки и прочие украшения встречались чаще у слуг и лакеев, чем у ремесленников и рабочих. В гардеробе слуги бывала еще и ливрея, но она принадлежала хозяину.

К 1770–1780-м годам костюмы горожан изменились. Мужские камзолы с подрезами, запечатленные на картинах Буше, почти совсем исчезли, вытесненные жилетами. Накидки и пальто уступили место рединготам, мода на которые пришла из Англии. В гардеробе зажиточных простолюдинов, а затем слуг и лакеев появились фраки. Существенно расширился ассортимент аксессуаров — чулок, кружевных воротничков, манжет и проч. Появилась комфортная домашняя одежда — ночные колпаки, халаты, теплые носки. О штанах следует сказать особо. Французская революция с ее санкюлотами превратила кюлоты — короткие, застегивающиеся под коленом штаны, — в вестиментарный символ господствующих классов, противопоставив им длинные штаны — одежду простых тружеников. Однако имущественные описи предреволюционных десятилетий свидетельствуют о том, что кюлоты в среде простонародья встречались в девять раз чаще, чем длинные штаны. Последние были характерны лишь для некоторых профессий: например, грузчиков и носильщиков. Некоторый разрыв между людьми, зарабатывавшими на жизнь физическим трудом, и лицами, находившимися в услужении, по-прежнему существовал, но он все больше выражался в количественных показателях: одна пара башмаков против двух-трех; шесть пар чулок против дюжины и т. п. В одежде простых парижан тяжелые ткани еще преобладали, но полотно, фланель, нанка и даже шелк уже пробивали себе дорогу вместе с серебряными пуговицами и золоченой тесьмой.