Анастасия Ивановна Головкина – писатель, документалист, поэт-песенник, внучка Марии Петровых, исследователь и популяризатор ее творчества; победитель литературных конкурсов, имеет награды, член Российского союза писателей.

Известие о начале Великой Отечественной войны настигло Марию Петровых в один из самых тяжелых периодов ее жизни. В марте 1941 года ушел из жизни ее отец, Сергей Алексеевич Петровых, а месяцем позже сгорел дом ее семьи в Сокольниках. В июле Мария Сергеевна увозит в Чистополь четырехлетнюю дочь Арину, а ее мать, Фаина Александровна, остается в Москве и под бомбами ждет страхового пособия за сгоревший дом. Для семьи важна каждая копейка; в пожаре сгорело почти все имущество, а перспективы заработка в Чистополе весьма туманны.

Муж Марии Сергеевны, Виталий Дмитриевич Головачев, находился тогда в заключении, куда попал в 1937 году по сфабрикованному обвинению. Официальное извещение о его кончине в лагере якобы от пеллагры, достигшее Чистополя в середине июня 1942 года, стало для Марии Сергеевны двойным ударом: ни о какой болезни Виталий Дмитриевич ей не писал и больным его никто из близких не видел. Истинные причины его гибели так и остались загадкой.

Вернувшись в Москву осенью 1942 года, Мария Сергеевна впала в глухое оцепенение: столичная жизнь была в ее сознании тесно связана с Виталием Дмитриевичем, с их общим прошлым. В эвакуацию она уезжала в надежде на скорую встречу с мужем, а обратно вернулась вдовой.

Лишь в буре – приют и спасение,

Под нею ни ночи, ни дня.

Родимые ветры осенние,

Хоть вы не оставьте меня!

Вы пылью засыпьте глаза мои,

И я распознать не смогу,

Что улицы всё те же самые

На том же крутом берегу.

Что город всё тот же по имени,

Который нас видел вдвоем…

Хотя бы во сне – позови меня,

Дай свидеться в сердце твоем!

12 сентября 1942 года

Выжить физически помог Марии Сергеевне дух взаимопомощи, который в писательской среде того времени был гораздо сильнее, чем в наши дни. Благодаря участию Б.Л. Пастернака и А.А. Фадеева трудовая жизнь ее была более или менее устроена: она заключила договор с издательством на перевод книги литовской поэтессы Саломеи Нерис. Но душевное состояние Марии Сергеевны с каждым месяцем ухудшается. Никакой радости не приносит ей больше и столь увлекавшая ее прежде литературная жизнь. Через силу она поддерживает общение с друзьями и коллегами, ходит на творческие вечера, но между ней и внешним миром как будто образовалась непрошибаемая стена. Только со старшей сестрой Катей Маруся по-прежнему открыта, но уже много лет их разделяют большие расстояния. Выйдя замуж за физика Виктора Викторовича Чердынцева, Екатерина Сергеевна живет там, куда его направляют по службе.

«Моя единственная! – пишет сестре М. Петровых 16 сентября 1943 года. – Пишу тебе в день твоего рождения. Мне сегодня особенно больно оттого, что мы не вместе. А люблю я тебя еще горячее, чем всегда, если это только возможно. Как я тоскую о тебе. Ты мне нужнее всех на свете. Вернее сказать, кроме Арины и тебя мне никого не надо.

Солнышко ты мое бесценное, я всем сердцем с тобою. Ты единственный друг мой, только с тобою я говорю (мысленно) с окончательной откровенностью. Столько людей вокруг меня, и все чужие и ненужные. Перед всеми я в неоплатном долгу, потому что не могу отвечать таким же доверием, каким меня одаряют» [21].

Но не только болью утрат были памятны для Марии Петровых военные годы. Это было время знаменательных перемен в ее литературной судьбе. Именно тогда наметился круг основных тем ее дальнейшего творчества. Помимо объемного цикла стихов о разлуке с любимым у нее появляются первые гражданские стихи и стихи с мотивом молчания, который станет одним из ведущих в ее зрелой лирике.

Хоть не лелей, хоть не голубь,

Хоть позабудь о нем, –

Оно пускает корни вглубь,

И это день за днем.

То, что запало нам в сердца,

Как хочешь назови,

Но только нет ему конца,

Оно у нас в крови.

Всё больше мы боимся слов

И верим немоте.

И путь жесток, и век суров,

И все слова не те.

А то, о чем молчим вдвоем,

Дано лишь нам двоим.

Его никак не назовем,

Но неразлучны с ним.

Начало 1940-х

В этот же период Мария Петровых впервые ощутила силу воздействия своего таланта на читающую публику. В мае 1942 года Б.Л. Пастернак организовал ее творческий вечер в чистопольском Доме учителя. И когда Мария Сергеевна прочла свои стихи, в которых горечь личных переживаний неотделима от ощущения общей беды, со сцены она уходила под грохот аплодисментов. Именно с лирики военных лет начался долгий путь Марии Петровых к более широкой аудитории.

Спустя много лет Надежда Чертова, тоже пережившая эвакуацию в Чистополь, отправляя сохранившийся в ее архиве автограф стихотворения Марии Сергеевны ее дочери Арине, напишет:

«Я же помню, как Машенька читала это стихотворение в Чистополе, в Доме Учителя, и зал ответил ей настоящей овацией. Это был год войны, и у каждой из нас много скопилось горя и боли за детей и за мужей, – вот и откликнулось так горячо. Стихотворение же само по себе замечательное по открытости души.

Ты думаешь, что силою созвучий

Как прежде жизнь моя напряжена.

Не думай так, не мучай так, не мучай, –

Их нет во мне, я как в гробу одна.

Ты думаешь – в безвестности дремучей

Я заблужусь, отчаянья полна.

Не думай так, не мучай так, не мучай, –

Звезда твоя, она и мне видна!

Ты думаешь – пустой, ничтожный случай

Соединяет наши имена.

Не думай так, не мучай так, не мучай, –

Я – кровь твоя, и я тебе нужна.

Ты думаешь о тихой, неминучей,

О гибели, что мне предрешена.

Не думай так: мятется прах летучий,

Но глубь небес бестрепетно ясна» [20].

Как мы знаем, муж Марии Петровых погиб в заключении. Но она вознеслась над личной ситуацией и приняла в сердце боль всех женщин, переживающих разлуку с любимым в годы войны. Это и сделало ее глашатаем общенародной скорби.

В середине 1960-х годов лирика М. Петровых военных лет потрясет воображение армянского критика Левона Мкртчяна, который подвигнет Марию Сергеевну на издание ее первого авторского сборника.

«Я взял с собой для работы вырезки, выписки, – пишет он Марии Сергеевне в июле 1967 года. – Есть и Ваши стихи:

Грустила я за свежими бревенчатыми стенами,

Бродила пламеневшими лесами несравненными,

И светлыми дубровами, и сумрачными чащами,

От пурпура – суровыми, от золота – молчащими.

Чудные стихи. Или вот еще:

У меня большое горе,

И плакать не могу.

Мне бы добрести до моря,

Упасть на берегу.

Не слезами ли, родное,

Плещешь через край?

Поделись хоть ты со мною,

Дай заплакать, дай!