Что я знала об Израиле? Только вещи, связанные непосредственно с нашей семьей: что папа посетил Эрец-Исраэль (в то время говорили «Палестину») в 1931 году и купил половину дома в Тель-Авиве. Я знала, что он сделал это с целью переехать в Палестину всей семьей, но мама не согласилась. Все эти сведения хранились на периферии моего сознания, далеко от центра. Каждый день был настолько насыщен трудностями, что не было времени и сил для мыслей о вещах, выходящих за пределы повседневности.
Родители иногда говорили между собой о доме в Тель-Авиве. По сути дела, это был единственный остаток большого имущества, которым они владели до прихода советской власти. И этим последним остатком нажитого они тоже не могли пользоваться, так как он находился за пределами непроходимых границ Советского Союза.
В начале 60-х годов папа уже был в пенсионном возрасте, и ему трудно было продолжать работать на ткацком станке по производству шарфов. Без его работы у родителей не было никакого источника доходов. Не знаю, полагалась ли ему какая-либо пенсия – но даже если полагалась, это была бы мизерная сумма, на которую невозможно прожить. Маме вообще ничего не полагалось, так как она не работала ни на одном социалистическом предприятии.
Я обратила внимание, что папа и мама чем-то обеспокоены и часто перешептываются. Однажды они собрали всех ближайших родственников, чтобы сделать важное заявление. Когда все собрались, папа объявил, что они получили разрешение выехать в Израиль. Им дали на сборы три месяца, но, возможно, им не потребуется все это время, и они уедут раньше.
Все были ошеломлены. Никто не знал, что они подали заявление на выезд. В тот период, в 60-е годы, граница была еще герметически закрыта, и даже знаменитые артисты с большим трудом добивались разрешения выехать на гастроли в страны, не принадлежавшие к советскому блоку. Отношение к Израилю было враждебным. Как им удалось получить разрешение? По словам папы, ему стало известно, что в редких случаях разрешения даются пенсионерам, от которых государству уже нет никакой пользы. Высокопоставленные начальники также были заинтересованы в квартирах, освобождаемых евреями. Правда, в случае моих родителей никакая государственная квартира не освобождалась, так как их квартира была частной собственностью, но эта деталь, видимо, ускользнула от внимания властей. После подачи заявления родители ждали полгода и получили положительный ответ.
Я была поражена вестью об отъезде родителей. В те времена это было равносильно полету на другую планету. Поездка в один конец, навсегда. Вероятнее всего, мы больше никогда не увидимся.
Стремление родителей уехать было мне понятно. Им хотелось спокойной старости, без всего шума и неурядиц, которые причиняли им мой муж и мои дети. Они рассчитывали на обеспеченное существование, а в Риге им предстояла горькая нужда. Ведь у них есть собственность в Израиле, и папа был уверен, что ему удастся доказать свои права на нее, хотя после ссылки и лагеря у него не осталось никаких документов о приобретении дома. Он также надеялся, что за тридцать лет его отсутствия на счету дома скопилась приличная сумма – квартплата жильцов. Родители заслужили все это после долгих лет страданий.
И все же я недоумевала: как могут родители оставлять своих детей и внуков навсегда, без всяких шансов когда-либо увидеть их? Мне трудно было разделять их радость.
– Как это ты согласилась, ведь ты всегда была против переезда в Израиль? – спросила маму одна из теток.
– Из-за моего упрямства, из-за моей неспособности расстаться с богатством и из-за неумения видеть будущую опасность – из-за этого на нас обрушились все беды. Мы были на краю гибели, терпели холод и голод; это чудо, что Берл вернулся живым из лагеря. После всего, что мы пережили, по моей вине, теперь, когда он сказал «едем!», я не вправе возражать, – таков был ответ мамы.
Она готовилась к отъезду без особого энтузиазма, была задумчива и озабочена. Папа же сиял, был весел и полон энергии. Что ж, отцы не так привязаны к детям, как матери – я всегда была в этом уверена.
Весть о предстоящем отъезде моих родителей быстро распространилась среди евреев Риги. Каждый день приходили люди, знакомые и незнакомые; каждый хотел передать «какую-нибудь мелочь» друзьям или родным в Израиле. Часто приходили наши родственники; им хотелось переправить в Израиль с багажом родителей часть своего имущества. Они тоже намеревались уехать в недалеком будущем и знали, что, если не отправят часть вещей заранее, у них окажется намного больше разрешенной к вывозу нормы багажа. У моих родителей было мало вещей, они не везли с собой даже половину того, что разрешалось вывезти. Недостающее дополнили родственники: они привезли ковры, сервизы, хрусталь, постельные принадлежности, дорогие напитки. Родителям пришлось заказать большие ящики, которые были заполнены не их вещами.
Время до отъезда родителей мы прожили как в сумасшедшем доме. Все разобрано, посередине стоят большие ящики, без конца приходят люди и пристают к родителям с разными просьбами. Меня это возмущало. Разве не существует почтовой связи, если хотят что-то послать в Израиль? Почему они считают возможным приставать со своими просьбами к двум старикам, которым совсем не до них? Что они, на марках хотят сэкономить?
Перед самым их отъездом приехал из Новосибирска Иосиф с семьей – попрощаться.
В последние дни перед отъездом родителей из Риги я узнала о решении, которое больно ударило по мне: они отказались перевести квартиру на мое имя. На мои вопросы они ответили: «Может быть, не устроимся там и вернемся». Это была отговорка, они прекрасно знали, что не вернутся. Да если бы даже вернулись, мы по-прежнему жили бы вместе, как до сих пор, и какое это имело бы значение, на кого записана квартира? И еще одна отговорка: «Мы не можем оставить тебе все, а Иосифу ничего!» Не помогли мои уверения, что, если мне нужно будет продать квартиру, я передам Иосифу половину вырученной суммы. Они уехали, оставив квартиру собственностью папы.
Я пыталась понять, какими соображениями они руководствовались. Ничем другим, кроме отрицательного отношения ко мне, я не могла это объяснить. Они как будто говорили: «Пусть пропадает, но тебе не достанется!» Что ж, они всегда хотели руководить моей жизнью, даже издали, не хотели давать мне право контроля над чем-либо.
До Москвы они должны были ехать поездом и там получить визы. Когда мы все приехали на вокзал, там нас ожидала толпа людей: все родные, знакомые и даже много незнакомых. Другие пассажиры с удивлением смотрели на людскую массу, столпившуюся вокруг двух пожилых людей: кто они такие? Знаменитые артисты? Министры?
Это явление повторялось всякий раз, когда кто-нибудь уезжал в Израиль, и со временем латыши привыкли к этим картинам массовых проводов. В такой форме евреи Риги выражали свою солидарность с уезжающими на историческую родину…
Множество людей, толпившихся на перроне, помешало Иосифу и мне тепло попрощаться с родителями. Некоторые из провожавших принесли подарки; другие в последний момент совали им в руки какие-то свертки для передачи родным. Я умоляла маму, чтобы она отказалась принимать все это: ведь ящики отправлены морским путем, теперь при них всего два чемодана, куда они денут эти пакеты? Но мама, при всей жесткости ее характера, не отказала никому. «Как-нибудь довезем это до Москвы и там купим еще пару чемоданов», – сказала она.
Два коротких гудка – и поезд тронулся. Папа высунулся в окно и махал белым платочком. Поезд набирал скорость и быстро скрылся из виду. Это были последние минуты, когда я видела своего отца.
Мы вернулись домой. Мне было очень грустно, я вдруг словно осиротела. Мужчины – Яша и Иосиф – были в лучшем настроении. Яша даже был весел. Меня это злило: понятно, это ведь не его родители. Он только выиграл от их отъезда, теперь вся квартира в нашем распоряжении, обе комнаты.
Мне кажется, что любая женщина, даже если у нее есть муж и дети, чувствует себя немного девочкой, пока ее мать рядом. После отъезда родителей я как будто состарилась на десяток лет. Не на кого больше полагаться и не на кого сердиться. Я часто злилась на родителей, особенно на маму. Теперь я почувствовала, что возникшая с их отъездом пустота угнетает меня гораздо больше. Ведь злость – это тоже форма взаимоотношений между людьми, не говоря уже о том, что я никогда не умела долго злиться.
