Таков в общих чертах был идеологический багаж, с которым мы вошли в большой актовый зал, где перед нами приоткрыли маленькое окошечко в настоящую жизнь. Из зала мы вышли другими людьми.
Люди мучительно искали ответы на многие вопросы. Картина, обрисованная докладом, страдала неполнотой. Говорилось в основном о терроре против партийных лидеров и аппаратчиков, но не было ни слова о преступлениях против масс беспартийных, против крестьян в 30-х годах, в ходе коллективизации. Ни слова о массовых высылках из прибалтийских стран и кавказских республик. Я ожидала услышать слова о намерении произвести всеобщую амнистию и реабилитацию жертв репрессий – но их не было. Хотелось услышать хотя бы немного критики в адрес строя, при котором были возможны чудовищные преступления в таких масштабах. Но ничего этого не было.
Хрущев проявил личную смелость, выступив со своими разоблачениями, вопреки предостережениям его товарищей в руководстве, опасавшихся крушения режима. Хрущев не хотел крушения, он был убежден, что диктатура компартии должна оставаться в силе и что можно внести в режим кое-какие «исправления». Он был полон новаторских идей относительно подъема экономики, истинное состояние которой было ему теперь известно. Он заботился о том, чтобы события не вышли из-под контроля.
Народ извлек важные выводы – не те, к которым Хрущев хотел подвести его. Эти выводы подточили слепой патриотизм и привели к бурному расцвету «параллельной экономики», подрывавшей основы планового хозяйства. Главный вывод – все фиктивно; конституция, верховный совет, правительство не имеют никакого значения. Это декорации, за которыми скрывается правящая хунта, которая делает все, что хочет. Ей наплевать на благо народа, она только жаждет власти и связанных с ней привилегий. И если таково положение вещей, то пусть каждый хватает все, что может, пусть каждый сам заботится о себе!
Я много думала о государственном строе и его влиянии на жизнь человека. Родилась в другой стране, при другом строе – капиталистическом и националистическом, с элементами фашизма. Мне приходилось слышать от взрослых много рассказов о стычках между группами латышских националистов и членами еврейских сионистских организаций. Евреи были обязаны открывать свои магазины и другие предприятия в субботу, потому что официальным выходным днем было воскресенье. Все латышское превозносилось и прославлялось. И все же, несмотря на националистический характер режима, сионистские организации не были запрещены и существовали еврейские школы. Бывали уличные стычки, драки, словесные нападки, но никто не слышал об арестах и расстрелах.
Новый строй, социалистический, я приняла с открытым сердцем, невзирая на все то, что он причинил моей семье и мне самой. В великих целях, которые ставила перед людьми советская идеология, было много романтики. В самые мрачные дни была надежда на лучшее будущее. Теперь эта надежда рухнула. Осталась всепоглощающая черная дыра.
Как жить, если нет надежды? Лишь немногие думали, что настанет день, когда режим рухнет. Он казался всесильным, незыблемым. А обратный путь от социализма к капитализму – возможен ли он вообще? Желателен ли он? Ведь такого нигде в мире не было! А капитализм – разве нет у него своих пороков? И он тоже далеко не идеал!
Глава 28. Сельская учительница
Второй учебный год подходил к концу. Предстояли выпускные экзамены и получение дипломов. Экзамены меня не слишком тревожили: не нужно было стараться сдавать их на пятерки, ведь стипендий больше не будет. Гораздо больше тревожила мысль о будущем месте работы.
Выпускник высшего (или незаконченного высшего, как наш институт) учебного заведения не вправе был поступать на работу, где и как ему вздумается. «Комиссия по распределению», состоящая из представителей власти и представителей института, направляла выпускника на место работы согласно списку «заявок на молодых специалистов». В редких случаях, если у выпускника были предпочтения в выборе места, комиссия проявляла определенную гибкость. Выпускник, получивший направление на место работы, обязан отработать там три года – «вернуть долг государству» за средства, затраченные на его обучение.
Понятно, что я хотела остаться в Колпашево, поскольку здесь проживала вся моя семья. Но мне сказали, что ни одна колпашевская школа не прислала заявку на новых учителей. Ссылки на мужа, работающего здесь, на родителей и дочку, живущую у них, не помогли.
Относительно других мест у меня не было предпочтений. Мне досталось место в селе Вороново, которое, в отличие от Парабели, не было даже районным центром. Среди жителей села большинство составляли колхозники.
Узнав о моем направлении в село Вороново, мой муж заявил, что он не поедет со мной туда.
– Даже не райцентр! – сказал он с презрением. – Колхоз! Что я буду делать в колхозе? Работать задаром, за несколько килограммов муки? В колхозе люди живут за счет приусадебных участков и своих коров. У нас нет там дома и участка, мы не собираемся стать колхозниками. Ты обязана поехать по направлению, но меня оно не обязывает!
– Что же ты намерен делать? – спросила я. – Расстанемся на три года?
– Я поеду в Томск, – сказал он мне после нескольких дней размышления. – Говорят, что там большая нехватка рабочих рук на строительстве. Я получу работу и, возможно, даже жилплощадь. Ты как-нибудь проведешь в колхозе один учебный год и потом присоединишься ко мне.
– Ты забыл, что мне надо отработать три года! – заметила я.
– Никого пока еще не арестовали за нарушение этого обязательства! В крайнем случае устроишься в Томске на работу по другой специальности!
– Опять не сможем взять девочку к себе и жить как нормальная семья!
– Что поделаешь, одна зима пройдет быстро. Все освободившиеся от статуса ссыльных стремятся уехать в большие города, а мы поедем в обратную сторону – в колхоз? Ни за что! Увидишь, мы прекрасно устроимся в Томске!
Была логика в его словах – при условии, что его план получения жилья в Томске удастся. Меня тоже не прельщала перспектива прозябать три года в колхозе и привезти туда дочку. Хватит, этот этап мы уже прошли. Там ведь даже не к кому обратиться, если кто-то заболеет. Это хуже, чем Малые Бугры, первое место нашей ссылки: Вороново находится далеко от районного центра Кожевниково, где есть поликлиника, больница и аптека. Пешком туда не дойдешь, как мы ходили из Малых Бугров в Парабель. Это больше всего пугало меня в связи с новым местом работы. К другим условиям деревенской жизни я привыкла, ведь и в Колпашево не было в квартирах ни воды, ни канализации. Но привезти маленькую, худенькую и болезненную девочку в место, где нет даже поликлиники? Лучше уж провести там зиму в одиночестве; может быть, Яша приготовит для нас место для проживания в Томске.
Село Вороново произвело на меня удручающее впечатление с первого взгляда. Это было большое село, дома в нем не были расположены вдоль одной улицы, а разбросаны на обширной территории. Село считалось богатым по меркам тех времен, у колхозников были добротные дома и большие приусадебные участки. Повсюду свободно бродили стаи уток и гусей. Вокруг села были маленькие озерца, и птицы стремились к ним. Меня занимал вопрос, каким образом хозяева отличают своих гусей от соседских.
Это было коренное сибирское село, его обитатели жили здесь из поколения в поколение. Первопоселенцы его пришли, видимо, по следам казаков, несколько веков тому назад покоривших Сибирь с ее аборигенами и присоединивших ее к Российской империи.
Мрачный вид селу придавали высокие ограды вокруг домов, отсутствие общественных учреждений и каких-либо признаков эстетики. Не было ни декоративного куста, ни цветочка – ничего. Даже Малые Бугры, при всей их бедности, выглядели более «живыми».
Единственным «развлечением» жителей села было пьянство. В России пьют всюду, но в Вороново это явление имело масштабы, каких я не знала ранее. Коренные сибиряки, по прозвищу кержаки, отличаются бурным темпераментом и вспыльчивостью. В дни массовых выпивок, будь то в связи с религиозным или государственным праздником или по другому поводу (а в поводах никогда не было недостатка), вспыхивали драки: компания против компании, улица против улицы. Это называлось «идти стенка на стенку». Почти всегда были пострадавшие; иногда дело доходило до убийств.
