Улыбающиеся лица.

Дурацкие выражения.

Подписи, которые мама клеила под каждую фотографию на белых наклейках, чтобы мы не забыли.

Disneyland 2014. Эллиот слишком боялся кататься хоть на чём-то, кроме чашек! Утверждал, что его отравило, но в отеле съел семь вафель.

Рождество 2017. Джиа случайно подожгла платье, когда пыталась зажечь ароматическую свечу. Упрямо носила его дальше и заявила, что неровные края — часть дизайна.

Боксерский день 2012. Папа проиграл футбольное пари. Манчестер Юнайтед выиграл. Ему пришлось набить результат татуировкой на руке.

Воспоминания обрушились все разом.

Как Эллиот щурился на всех фото, чтобы скрыть то, что считал косоглазием.

Как папа нарочно портил семейные снимки гримасами, чтобы довести маму, а потом мирились самым приторно-милым образом.

Как мама всегда цокала и качала головой, когда на экране появлялась Николь Кидман, и говорила: «Эта женщина назвала дочь Sunday Rose(Воскресная роза). Слишком уж близко к Sunday roast(Sunday roast)».

Из меня вырвался грубый смешок. Я покачала головой.

Прижав альбомы к груди, я унесла их в свою комнату, чтобы они были в безопасности.

Сердце подпрыгнуло, когда я направилась к спальне Тейта. Я остановилась на пороге.

Он сидел на краю кровати и решал уравнения в учебнике, густые брови сведены в сосредоточенности. Он источал утончённое насилие. Этот изящный, сложный, викторианский созданный веками хищник.

Его свободная рука постукивала по ноге.

Два, шесть, два.

Два, шесть, два.

Два, шесть, два.

Я нахмурилась и взглянула на часы Apple Watch.

Два, шесть, два.

Два, шесть, два.

Два, шесть, два.

Его постукивания были ровно в трёхсекундном интервале, как я рассчитала в кабинете доктора Штульца.

Меня осенило.

Всё это время его тело шептало мне его тайну, когда Тейт не смотрел.

Мой муж страдает ОКР.

Ему нужны ритуалы, рутина и числа. Утешительные цитаты из книг, которые он читал и любил.

И он прятал это от всего мира. Я не могла представить, как тяжело ему было сдерживать ритуалы на работе, чтобы я — человек, проводивший с ним почти каждый день последние пять лет — ничего не заметила.

Обсессивно-компульсивное расстройство. Оно было прямо передо мной всё это время.

Теперь я поняла, почему он не хотел никого в своей постели. Я читала, что у людей с этим расстройством иногда бывает страх микробов.

Почему он проверял карманные часы каждый час.

Почему всегда уходил после наших игр, чтобы вернуть себе контроль.

Почему пил кофе ровно в девять глотков. Ровно в девять утра.

Почему по средам он носил костюм Valentino, по четвергам — Prada, а золотые запонки с гравировкой надевал только на те встречи, где был риск безрезультатности.

Почему всегда входил в комнату с правой ноги. Вытирал приборы о скатерть в ресторанах. Пил только через соломинку.

Я мягко постучала в открытую дверь, чтобы он заметил меня. Его голова резко поднялась.

— Закончила дуться, полагаю. Он зажал кончик ручки зубами, подняв взгляд от книги.

— На ближайшее время — да, — я вошла, проигнорировав его колкость. — Но, возможно, позже снова расплачусь.

— В этом я не сомневаюсь.

Конечно, он усложнил мне задачу.

— Спасибо за… — я кивнула в сторону коридора. Я знала, что прямое упоминание раздражит его.

— Ага. — Он захлопнул учебник, откладывая его вместе с ручкой. — Мне нужно было выманить тебя обратно. Хрен знает, сколько это ещё протянется.

— Ты же понимаешь, что люди так не думают? — я прочистила горло.

— Я когда-нибудь утверждал, что я нормальный?

— Нет.

Он развёл руками, как бы говоря: ну вот, видишь.

Наполненная новым состраданием к нему, я позволила ему продолжить.

И он продолжил.

— Вместо нормальной дочери я нанял сертифицированную медсестру, чтобы проверяла твою мать. — Он поднялся, направляясь в гардеробную.

Я пошла за ним, осознавая, что меня уже не удивляет, что Тейт сделал это. Он часто совершал для меня заботливые поступки, когда я даже не замечала.

Он начал раздеваться от повседневного костюма в огромной махагониевой комнате. На зеркале напротив висел свежевыглаженный смокинг.

— Тебе будет приятно узнать, что пневмония у твоей матери почти прошла. Остальные инфекции сейчас лечат. Она поправится.

Я это знала. Я переписывалась с доктором Штульцем каждый день, получала от него отчёты. Он заходил в реанимацию, чтобы держать меня в курсе. Мама была без сознания и под сильными препаратами. Доктор Штульц уверял, что нет смысла приходить. Она бы ничего не поняла.

— Спасибо, — прошептала я. — Я ценю твою заботу и внимание.

Он издал едва человечий звук.

— Куда ты идёшь? — спросила я, когда его рубашка скользнула с плеч на пол. Его торс был делом рук богов. Вылеплен до последнего дюйма, пресс чёткий, каждая мышца рук проработана и выточена до совершенства. Жар прилил к моему низу живота, напоминая, насколько он пуст.

— На помолвку к Луке, — он расстегнул брюки.

Я не отвела взгляда. Для притворной скромности было слишком поздно.

— О, прекрасно. Звучит весело.

— Он, блядь, думает иначе, — пробормотал он с сарказмом, направляясь к костюму в одних чёрных трусах Armani. — Это брак по расчёту, чтобы укрепить связи с Чикагской мафией. Насколько я знаю, он считает её серой и непривлекательной.

— Почему?

Он снял рубашку с вешалки.

— Потому что она серая и непривлекательная.

— Это некрасиво, — пожурила я. Теперь я стояла внутри его гардеробной, облокотившись на центральный остров, и с любопытством наблюдала за ним.

— Я бы тоже взбесился, если бы мне пришлось трахать всю жизнь женщину, к которой я не испытываю влечения.

— Хочешь, я пойду с тобой? Может, прогулка мне пойдёт на пользу.

— Нет нужды.

— Мне бы не помешал свежий воздух.

— В бальном зале отеля среди сотни людей ты его не получишь.

— Ты не хочешь, чтобы я пошла?

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — рявкнул он, резко обернувшись. В его глазах вспыхнуло пламя. — Ты уже начинаешь соскальзывать с этой сделки, и я устал от того, что меня наебывают.

Я шагнула вперёд, сокращая расстояние между нами, и прижала ладонь к его щеке. Его взгляд сузился в щёлки. Наши сердца колотились, сталкиваясь друг с другом.

— Я не убегу, — прошептала я.

— Знаю. — Его челюсть дёрнулась.

— Откуда знаешь?

— Потому что я бегаю, блядь, быстрее, Джиа, — сухо ответил он. — Я поймаю тебя, и ты пожалеешь.

— Не раньше, чем наш контракт закончится, — я проигнорировала угрозу, замечая, как его ноздри раздуваются, а челюсть ходит ходуном. — Я выполню свои обязанности перед тобой.

— Очень великодушно с твоей стороны.

— Пойду что-нибудь надену, — улыбнулась я.

Он схватил меня за запястье, дёрнув обратно в свою орбиту.

— Ты никуда не пойдёшь, если не со мной.

— Что, прости? — дыхание застряло у меня в лёгких.

— Ты слышала. — Он встал, возвышаясь надо мной, и мне пришлось бороться с инстинктом сжаться и отступить. — Я вылизывал тебя, доводил пальцами до беспамятства и подарил тебе сто тридцать два оргазма.

Сто сорок, если быть точной. И это я-то думала, что он гений математики.