— Габбана, — тихо говорит он. — Дай мне пистолет.

У меня вырывается сухой смешок.

— Зачем? Чтобы ты прикончил меня из него? Давай. Это не больнее, чем узнать, что все это было для тебя просто тактикой.

— Это не так.

— Чушь! — рычу я. — Каждый твой шаг был рассчитан, чтобы добиться своего, а я была просто твоей гребаной пешкой!

Он качает головой.

— Ты ошибаешься.

Лжец! Я снова нажимаю на курок, и в этот раз он пытается уклониться — пуля пролетает в сантиметре от него и впивается в его компьютерное кресло.

— Господи Иисусе! — кричит он. — Хватит, блядь, стрелять!

— Тогда признайся! Признайся, что ты добровольно разрушил меня, чтобы добиться своего!

— Я лишил тебя девственности, чтобы спасти тебя, а не разрушить! — рычит он, затем останавливается, чтобы провести пальцами по волосам, пытаясь успокоиться. — Братва бы тебя разрушила.

Я хмурюсь.

— Какое, черт возьми, они имеют к этому отношение?

— Твой отец собирался отдать тебя Дмитрию Петрову, — кричит он. — Если бы я не вмешался, в ту же секунду, как ты вышла бы отсюда, тебя бы выдали замуж за мужчину, который в три раза старше тебя, с семью бывшими женами, которые все закончили жизнь самоубийством! У них строгая политика — жениться только на девственницах, особенно мужчины его ранга. Лишение тебя твоей драгоценной девственности сделало тебя бесполезной для него!

Мое сердце колотится в груди, когда я смотрю вниз и отворачиваюсь от Кейджа. Мой отец не только оставил меня здесь умирать, но и, в случае, если они отпустят меня, он решил мою судьбу ради своей личной выгоды. Я неделями пыталась понять, почему он не пришел за мной. Иногда я даже убеждала себя, что он испугался. Но он не трус — он просто чертов социопат.

Пока я погружена в свои мысли, Кейдж делает свой ход — выхватывает пистолет из моей руки и разбирает его. Спустя секунды он лежит на полу разобранный на части, и я официально обезоружена. Он поворачивается и идет к своему столу, кладет на него руки и остается ко мне спиной.

— Ты получила ответ, который искала, — рычит он. — Теперь уходи и на этот раз не возвращайся.

И снова это чувство. Снова предательский спазм в животе при мысли о том, чтобы быть где угодно, только не здесь. Где угодно, только не рядом с ним, если быть точной.

Часть меня кричит, чтобы я ушла. Учитывая его безжалостное поведение ранее, я могу только представить, что он сделает, если снова доберется до меня. Но потом я понимаю, что лично видела, как он убивал людей за гораздо меньшее, чем я только что сделала.

Я дважды выстрелила в него, и он все равно готов просто отпустить меня.

На этот раз я стою на своем.

— Нет.

Он резко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, приподняв бровь.

— Нет?

— Ты меня слышал. — С моим новым открытием я чувствую себя сильнее, чем когда-либо по отношению к нему. — Я не боюсь тебя.

Теперь это заставляет его смеяться. Уголок его рта поднимается, и его ухмылка говорит мне, что ему нравятся наши маленькие игры.

— Не боишься меня, — бормочет он, приближаясь. — Ты понимаешь, что отпустить тебя — это то, чего я никогда раньше не делал? Я должен был тебя убить. Любой другой на моем месте сделал бы это, не колеблясь ни секунды. А теперь ты даешь мне второй шанс, да еще и после того, как стреляла в меня.

Чувствуя его пристальный взгляд, я смотрю ему в глаза.

— Ты не причинишь мне вреда.

Он хмыкает.

— Не будь так уверена.

Мы стоим в тишине, ни один из нас не отступает. Его челюсть остается сжатой, пока он смотрит на меня, и я не могу понять, хочет ли он сорвать с меня одежду или оторвать голову. Наверное, и то, и другое.

Улыбаясь, он кивает в сторону двери.

— Убирайся отсюда, Саксон.

— Нет, — отвечаю я.

Его сдержанность начинает колебаться.

— Последний шанс. Уходи.

— Нет.

Сжимая кулак, он рычит:

— Убирайся, блять!

— Я не могу! — кричу я в ответ.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что не можешь? — рявкает он. — Просто выйди из этой чертовой двери и никогда не возвращайся! Это не сложно!

— Я не могу этого сделать!

— Почему, черт возьми?

Мне становится все труднее сдерживать эмоции, я сглатываю комок в горле и проклинаю себя, когда вижу, что он это заметил.

— Ты знаешь, почему.

Он стоит совершенно неподвижно, словно перестав дышать, и смотрит на меня. У меня по коже бегут мурашки, потому что я привлекаю все его внимание. Он делает шаг ближе.

— Скажи это, — требует он.

Я молчу и не двигаюсь, просто смотрю, как он приближается ко мне. Даже если бы я хотела, я не могу заставить свой рот произнести эти слова. Как будто между моими мыслями и способностью их выразить стоит преграда.

Когда я не отвечаю, он прижимает меня к стене — той же стене, к которой он прижал меня раньше.

— Скажи. Это.

Глядя в его глаза, с его рукой на моей шее, я чувствую это. Изменение в атмосфере. Тепло, исходящее от него. Недостаточно того, что он знает это в своем черном маленьком сердце. Ему нужно это услышать.

— Я влюблена в тебя, — признаюсь я, и мое сердце готово вырваться из груди.

Он выдыхает воздух из легких, как будто до сих пор не считал это возможным. Он вглядывается в мое лицо в поисках признака того, что я лгу, но не найдет ничего. Как бы это ни было извращенно, но я никогда не была более искренней.

Проводя большим пальцем по моей щеке, он смотрит на меня с недоверием.

— Ты прекрасная наивная женщина.

Он обхватывает мою шею, притягивает меня к себе и прижимает наши губы в поцелуе, от которого остаются синяки. Его язык переплетается с моим, требуя доминирования в борьбе, в которой у меня никогда не было шансов на победу. Мы цепляемся друг за друга и тянемся друг к другу, как к чертовой спасательной веревке, и мое тело словно в огне, когда он прижимается ко мне.

— Ты действительно сумасшедшая, — рычит он у моего рта. — Тебе повезло, что Бени не вышиб тебе мозги.