Я чувствую себя гребанным подростком. Честно говоря, я не помню, когда в последний раз дрочил, но могу сказать, что никогда это не было из-за такой, как она. Такой невинной, такой совершенной и такой чертовски греховной — одновременно.

Ее колени начинают дрожать, и, как хорошая девочка, она перебирается на кровать и ложится. Ее ноги раздвигаются, и мне открывается идеальный вид на ее влажную киску. Ту самую, из-за которой у меня возникает желание убивать. Ту самую, из-за которой я бы убил сотню мужчин, только чтобы снова оказаться внутри прямо сейчас. Но, ради всего святого, у меня больше силы воли, чем это. У меня должно быть больше силы воли, чем это.

Хватка, которой я сжимаю член, уже почти опасна — ее движения становятся лихорадочными. Отчаянными даже. Как бы я ни старался, ничто не сравнится с ней. Ничто не заменит реальность. Но видеть, как ее губы снова и снова произносят мое имя, пока тело сотрясается и она срывается в пропасть, — чертовски близко к этому. И этого достаточно, чтобы я последовал за ней, кончая себе на руку в жалкой, отвратительной пародии на того мужчину, в которого она меня превращает.

Сукин сын.

Все мое тело гудит, пока я натягиваю черную футболку и спортивные штаны. Я буквально чувствую, как кровь пульсирует во мне. Я ждал этого дня столько, сколько себя помню, и хотя это только один из троих, это еще один шаг к полному отмщению за смерть моего отца.

Подойдя к сейфу, спрятанному за моим столом, я набираю код и смотрю, как загорается зеленый свет, когда он открывается. Клинок, который я достаю, особенный, любимый моего отца. Он был при нем в ночь убийства. Это была первая вещь, которую Рафф отдал мне, когда вернул его вещи.

Я никогда им не пользовался.

Никогда не находил ничего, достойного его.

До сегодняшней ночи.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, мой взгляд падает на камеру в комнате Саксон. Она уютно устроилась в постели, и, судя по ровному подъему и опусканию груди, она крепко спит. Она выглядит такой чистой, и непроизвольно моя рука сжимается от желания провести костяшками по ее щеке.

Как только я осознаю свои собственные действия, я беру себя в руки — заставляя себя отвернуться и сосредоточиться на поставленной задаче. Сегодня ночью я отомщу одному из людей, отнявших у меня отца.

Сегодня ночью я оправдаю репутацию гнусного подонка, каким меня все считают.

Я медленно спускаюсь по ступенькам, входя в подвал заброшенного здания, где Ро и Чез держат Евгения, прикованного цепями к стене. Это похоже на сцену из фильма ужасов, и, думаю, это уместно для кровавой бани, которая здесь произойдет. Роман нашел это место, выполняя поручение. Это старое, массивное здание, заброшенное годами в индустриальном парке Лонг-Айленда.

Ни одна чертова душа не услышит его криков, и поверьте мне, он будет много кричать.

В ту же секунду, как наши взгляды встречаются и я вижу страх, который он пытается скрыть, мой адреналин утраивается. Я сжимаю кулак, чтобы руки не дрожали. Мой отец всегда говорил мне никогда не играть с жертвами — что лучше не тратить время на мертвых. Но мой отец никогда не находил времени для радости в своей жизни.

— Ты напуган, — говорю я ему. — Так и должно быть.

Он сплевывает кровь на цементный пол.

— Я ничего не боюсь, макаронник.

Я не могу сдержать усмешки от оскорбления и смотрю на Ро, жестом прося передать мне металлическую биту. Как только она оказывается у меня в руках, я замахиваюсь и наношу сильный удар прямо ему в живот. Он готовится к удару, но никакое напряжение практически отсутствующих мышц пресса не защитит его от меня. Когда он ревет от боли, я бросаю биту на пол.

— Ну-ну, Евгений. Не думаю, что ты в том положении, чтобы обзываться.

Сев на корточки перед ним, он смотрит на меня с ненавистью в глазах. Такой, которая жжет глубоко в душе. Которая хранит в себе столетия вражды между двумя организациями. Только презрение, которое я испытываю к нему, гораздо опаснее.

Это личное, и это чертовски смертельно.

— Я действительно должен поверить, что ты отпустишь меня отсюда живым? — тяжело дышит он. — Если так, то ты не такой жестокий, как твой отец.

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Ни шанса, но у тебя есть варианты. Я могу либо сделать это быстро, либо медленно и мучительно, от чего твои самые страшные кошмары покажутся детскими играми. Все зависит от того, что ты готов мне дать.

Он внимательно смотрит на меня, пока я встаю и подхожу к столу, полному различных инструментов для пыток.

Ножи.

Веревка.

Плоскогубцы.

Мачете.

— Сгодится.

Крепко сжав рукоятку, я поднимаю его и направляюсь к нему. Ужас, мелькнувший на его лице, стоит любого ожидания, которое мне пришлось вытерпеть ради этого момента. Это тот же ужас, который я испытал, когда моего отца застрелили у меня на глазах. И это только начало для него.

— Ч-что ты собираешься с-с этим делать?

Уголок моего рта приподнимается, прежде чем я взмахиваю им и наношу глубокий порез прямо поперек его бедра. Кровь немедленно хлещет из раны, пока он кусает губу, пытаясь сдержать крики.

— Ты в гребанной русской мафии, и тебя никто не учил не задавать negs[ вопросов? — Я снова взмахиваю, и лезвие рассекает плоть на его руке. — Все эти годы быть подстилкой Дмитрия не пошли тебе на пользу.

Он злобно рычит на меня.

— Я ничья не подстилка.

— Докажи. Скажи, где он.

Цепи звенят, когда он дергает их, и кровь капает с его руки на землю.

— Пошел ты.

Снова используя мачете, на этот раз я наношу глубокий порез поперек его живота, но ничего смертельного. Сейчас еще слишком рано заканчивать веселье.

Евгений безжизненно повисает, подавленный болью, пока его одежда окрашивается в красный. Его дыхание затруднено, и я понимаю, что он на пределе, когда начинаю медленно вести мачете вверх по его штанине.

— Следующее — единственное, что делает тебя мужчиной, — предупреждаю я. — Дай мне что-нибудь полезное.

Он молчит, переводя взгляд с меня на мачете. Когда ни одного слова не слетает с его губ, я беззаботно пожимаю плечами и отвожу мачете назад.

— Как хочешь, — бормочу я, но когда я собираюсь взмахнуть, он говорит.