Второй после главного.

Осторожно садясь, я осматриваюсь и вижу, что всю мебель вынесли, а матрас теперь лежит на полу. Нет даже простыни или наволочки. Только толстое одеяло, матрас и подушка.

Думаю, я должна быть благодарна и за это в этом личном аду.

— Эй, Камикадзе, — дразнит он. — Хорошо вздремнула?

Сжимая переносицу, я закрываю глаза и глубоко вздыхаю.

— Голова болит.

— Ага, доктор говорил, что такое может быть.

Он подходит к двери и дважды стучит, заставляя меня поморщиться от шума. Дверь открывается, и ему передают бутылку воды и маленький бумажный стаканчик. Он подходит ближе и протягивает сначала бумажный стаканчик, держа наготове воду.

— Это Адвил, — отвечает он, очевидно, услышав мой безмолвный вопрос.

Я вскидываю бровь.

— И я должна просто тебе верить?

Он пожимает плечами.

— Ну, можешь и не верить, но если бы мы не хотели, чтобы ты проснулась, ты бы не проснулась. Все просто.

Если бы мне не было так плохо, я бы, наверное, расспросила подробнее. Может, даже немного поборолась бы с ним, чтобы позлить. Но я ни секунды не сомневаюсь, что он заберет его так же быстро, как и дал. К сожалению, я живу в реальности, где простое средство от головной боли — роскошь.

Когда я открываю бутылку, то не могу сдержать смешка, понимая, что они позаботились не давать мне ничего стеклянного.

— Вы ходите в костюмах от Армани и пьете из пластиковых бутылок?

Он фыркает.

— Не-а. Босс купил их специально для тебя. Мы не пытаемся убить себя предметами обихода.

Я проглатываю таблетки и возвращаю ему стаканчик.

— А вы бы попытались, если бы вас держали против воли.

— Наверное, даже тогда нет. Сицилийцы не сдаются.

Он направляется к двери, но прежде чем он уходит, мне нужно кое-что узнать.

— Подожди, — умоляю я. К счастью, он останавливается и вопросительно смотрит на меня. — Как долго я была без сознания?

Пожав плечами, он усмехается.

— Не слишком долго. Всего пару недель.

Недель?

— О, и это все? — язвлю я. — Как мило с вашей стороны позволить мне прийти в себя, чтобы я могла насладиться здешними удобствами.

Он смотрит на меня так, будто я самое забавное, что он видел за последние месяцы, а затем, подмигнув и послав саркастический воздушный поцелуй, один раз стучит в дверь.

— Aprire¹, — говорит он по-итальянски.

Дверь открывается, и он выскальзывает наружу, и вот так, я снова остаюсь одна в этой тюрьме.

Эта комната сводит меня с ума. В прямом смысле, уровень безумия, когда я официально теряю рассудок. Я не могу заставить себя снова заснуть, потому что спала практически все последние две недели. Я не могу играть со шнурком на своих спортивных штанах, потому что его забрали. Я даже не могу грызть ногти, потому что их остригли достаточно коротко, чтобы я не могла расцарапать себе кожу до крови.

Темно-красное пятно в углу насмехается надо мной, напоминая, что я была почти на свободе. Что я почти победила. Если бы я просто сделала это тогда. Без предупредительного выстрела. Без колебаний. Один быстрый, глубокий порез, и меня бы уже не было.

Кого я обманываю? Кейдж никогда меня не отпустит.

Он умудрился бы даже мою душу взять в заложники.

Я оживаю при звуке отпираемой двери. Входит Кармин, держа бумажную тарелку. Захлопнув за собой дверь ногой, кто-то запирает нас снаружи. Он подходит ближе и протягивает мне то, что, как я могу предположить, мой ужин — картофельное пюре, горошек и курица, нарезанная кусочками, достаточно маленькими для ребенка.

Кармин садится напротив меня, прислонившись спиной к стене.

— Мне нельзя уходить отсюда, пока ты не поешь, так что советую приступить.

Я хмурю брови.

— Руками, как какая-то варварша?

— Ты пыталась убить себя осколком зеркала, — указывает он. — Тебе повезло, что Босс не заставляет тебя пить еду. Он, черт возьми, точно не доверит тебе столовые приборы.

— Как бы я поранила себя ложкой? — бесстрастно спрашиваю я.

Он рычит.

— Уверен, ты бы справилась.

Я уже понимаю, что этот спор я не выиграю, и хотя чье-то общество могло бы быть желанной переменой, общество Кармина — нет. Я проглатываю гордость и ем добровольно впервые за несколько недель.

Несмотря на то, что еда немного холодная, она на самом деле вкусная, что говорит мне о том, что это то же самое, что ели все остальные. В курице ровно столько специй, сколько нужно, а картофельное пюре домашнее, а не из коробки. Это лучше, чем могло бы быть, это точно.

Спустя коротких пять минут тарелка пуста, и я швыряю ее через всю комнату к ногам Кармина. Его ноздри раздуваются, когда он переводит взгляд с меня на мусор перед собой. Он явно считает меня обузой, от которой мечтает избавиться, но он не настолько глуп, чтобы отпустить меня. Его бы убили немедленно, хотя я не уверена, что это была бы большая потеря.

— Putana², — рычит он, поднимаясь с места и в ярости хватая тарелку с пола.

То же слово, которое раньше использовал Бени, срывается с его губ, когда он один раз ударяет в дверь, и кто-то с той стороны отпирает ее. Ясно, что мне больше нельзя доверять настолько, чтобы ключ был у них, что только усложняет планирование побега.

Обойти одного — трудно.

Обойти двоих — практически невозможно.

Чем дольше я сижу в этой комнате, где нет ничего, кроме кровати, тем больше я жалею, что меня просто не оставили под седацией. Дни сменяются ночами, когда я без конца ворочаюсь, пока снова не взойдет солнце. Мне даже не разрешают ходить в туалет, заставляя пользоваться ведром. Это самое унизительное, что мне когда-либо приходилось делать. С каждым проходящим днем я чувствую себя все меньше похожей на себя.

Я сломалась до такой степени, что просто смотрю в окно целыми днями, наблюдая сквозь тонированное стекло, как солнце движется по небу. Я пыталась отслеживать дни, выдергивая нитки из одеяла, но это быстро стало скорее удручающим, чем полезным. Теперь я просто считаю веснушки на руках и представляю, что чувствую ветерок в волосах, когда он колышет деревья.