— Это ты угадал, — подтвердил он. — Не по этому поводу. Ночью пришло решение по завершению проверки оставшихся из первой партии спецконтингента. Троих приказано передать рыбакам, видимо, там нужны люди с их квалификацией. А остальных нам. Подтверждены все предварительные решения. Спецконтингент будет к нам поступать только практически прошедший проверку в других лагерях. У нас чисто оформление формальностей, максимум в течение недели сверх срока карантина. Конвоя не будет вообще. В управлении даже штаты сокращают на этом основании. Окончательное решение будет принимать коллегия нашего управления. Абсолютно всех оставлять у нас. До конца года контрольная цифра пять тысяч человек. Успеваешь записывать? — Виктор Семёнович специально говорил медленнее обычного, зорко следя за моим карандашом.

— Успеваю, — буркнул я, сосредоточенный на записывании слов второго секретаря горкома. Рука быстро бегала по бумаге, фиксируя цифры и детали.

— Молодец, — одобрил Виктор Семёнович. — Дальше. НКВД проверило готовность твоих лагерей для размещения людей. Всё в порядке, претензий нет. Сегодня ты лично со своими товарищами ровно в полдень должен в Бекетовке под роспись принять первую тысячу полностью прошедших проверку. По каждому из них есть оформленное решение коллегии. Конвоя, сам понимаешь, не будет.

— Замечательно, — не удержался я от восторженного комментария. Тысяча рабочих рук разом, это же огромное подспорье.

— Но это не всё, — довольно улыбнулся Виктор Семёнович, явно наслаждаясь моей реакцией. — В Бекетовку в ближайшие дни начнут прибывать новые партии военнопленных. И это будут не полудохлые доходяги, которых мы видели зимой, а уже достаточно откормленные и почти здоровые люди. Будут и офицеры, согласившиеся сотрудничать с нами. Со всеми пленными начата работа наших товарищей из органов. Тем, кто будет добросовестно трудиться, будет предоставлена возможность написать домой весточку. Как это будет передаваться в Германию, я естественно не знаю, это не моя епархия. А те, кто будет не просто работать, а активно сотрудничать с нами, предоставлять информацию, будут даны еще какие-то послабления. Комиссар всё это довел до нас потому, что непосредственно работать с ними придется нам и нашим людям. Со всеми вытекающими последствиями, как ты понимаешь.

С одной стороны, всё это замечательно. Сразу же прибыло столько рабочих рук практически в одночасье: черкасовцы, спецконтингент, вот еще и пленные на подходе. Можно развернуть работы с невиданным размахом. Но с другой стороны, спрос-то теперь какой будет. При таких ресурсах провал будет означать полную профессиональную несостоятельность.

Виктор Семёнович мои мысли понял без слов и только хмыкнул, внимательно глядя мне в лицо.

— И это, Георгий Васильевич, еще не всё, — он наверное специально опять перешел на имя-отчеству, подчеркивая важность момента. — Принято решение объявить дополнительный комсомольский набор для помощи Сталинграду. Не меньше десяти тысяч человек до конца этого месяца. И, скорее всего, они тоже сначала попадут в твои руки. Размещать их будешь ты, организовывать работу тоже ты.

От Виктора Семёновича я вышел с небольшим головокружением от услышанного, но с твердым решением грызть землю, если надо будет, чтобы справиться с такими грандиозными вызовами. Масштаб задач был пугающим, но и возможности открывались невероятные.

К осени Сталинград должен преобразиться. Мы просто обязаны это сделать. И когда Сталин поедет в Тегеран в конце ноября сорок третьего года, он должен будет остановиться на два часа не в Котельниково, а у нас, в отстраивающемся городе-герое.

Эта мысль грела душу и придавала сил.

Еще в кабинете товарища Андреева я подумал, что решение не носить ордена и медали на правильное и это подстава которую товарищ Хабаров организовал для самого себя. Но неплохой выход из ситуации нашелся очень быстро.

Зайдя в кабинет строительного отдела, где в шкафу хранился мой скудный гардероб, я в посмотрев на себя в зеркало увидел, что мой мундир на самом деле уже местами грязный до не приличия и его явно пора стирать. Хорошо, что у меня было во что переодеться. При том даже был выбор.

В шкафу висел старый, но чистый и аккуратно заштопанный комплект формы старого образца. Но с ним были связаны неприятные воспоминания. Именно этот китель был на мне в момент ранения, все остальное пошло в утиль, а его госпитальные хозяйственники сохранили и отремонтировали.

А вот другой комплект одежды неприятных ассоциаций не вызывал. Им я разжился уже здесь в Сталинграде. Мне его подогнала тетя Маша. Она как-то спросила есть ли у меня что-то приличное на смену мундира в котором я постоянно щеголяю. И во время моего следующего визита вручила мне почти новые галифе под сапоги и две новых льняных косоворотки с центральной застежкой и очень свежий пиджак довоенного модного образца.

Поиджак и галифе были примерно одного цвета что-то типа светло-стального, а косоворотки тоже были такой же расцветки, но более светлые.

Я взял оба комплекта и пошел к тети Маши. Хранить вещи в кабинете отдела как-то больше не камильфо, того глядя придут новые незнакомые люди. А тетя Маша как родная.

Комплект старой формы она сразу же забраковала.

— Нет, Егорушка, это не годится. Ты же все-таки у нас начальник, а это совсем не солидно. Давай примеряй то, что я тебе принесла.

Глаз у неё видать наметан ого-го, всё оказалось по мне, как специально пошито. И очень удобно и комфортно.

— Пиджак пусть в машине лежит, мало ли что, — тетя Маша даже вся светится начала от удовольствия, что так мне угодила. — Мундир оставляй. Я его постираю, отглажу и пусть и меня весит. Эту свою потрепанную форму тоже оставь. Ордена потом на мундир повесишь и чуть что заскочил ко мне и вот уже при полном параде.

Садясь в машину, чтобы ехать в управление треста, я поймал удивленные взгляды Андрея и Михаила. Они вероятно ожидали увидеть меня с Золотой Звездой Героя на груди, а тут товарищ Хабаров вообще снял все ордена и медали и даже одет по гражданке. Кошевой никак на это не отреагировал, будто так и должно быть.

В тресте меня ожидало небольшое торжественное мероприятие, но очень и очень скромное. Вероятно, им позвонили или сами догадались это сделать. Моё переодевание и отсутствие наград на моей груди никого не смутило. Всё ограничилось сказанными словами поздравления с высокой и без сомнения заслуженной государственной наградой и букетом гвоздик, красных и очень красивых, которые мне преподнесла Анна Николаевна. Она протянула цветы с легкой улыбкой, но в глазах читалось понимание, почему я пришел без Золотой Звезды на груди.

На этом всё закончилось, я зашел в свой кабинет, где стояла приготовленная ваза для цветов, уже наполненная водой. Поставил букет, постоял немного, глядя на яркие цветы, и вышел в приемную.

— Зоя Николаевна, пригласите главного инженера, главбуха, начальника отдела кадров и начальника штаба черкасовского движения, — почему-то я перечислил всех интересующих меня сотрудников по должностям, а не по именам.

— Сейчас, Георгий Васильевич, — кивнула Зоя Николаевна и потянулась к телефону.

Через пять минут все собрались в кабинете. Из-за моего такого непривычного и строго официального обращения в помещении воцарилась какая-то напряженность, но всё сразу же стало на свои места, стоило мне начать говорить.

Как я и предполагал, ничего нового я для собравшихся не сказал. Всё это они уже знали, со всеми подробностями и цифрами. Необходимые организационные мероприятия уже были намечены. Единственный человек, который оказался немного не в своей тарелке, была естественно Тося.

Она еще похоже никак не привыкла к такому резкому изменению своего статуса. Еще несколько дней назад была серой мышкой, помощницей секретаря управляющего трестом, а тут бац! И начальник штаба нового общественного движения. Девушка сидела, сложив руки как школьница, и старалась держаться как можно спокойнее.