Я задумался. Действительно, план был продуман. Хитро, надо признать.

— А сколько вы времени на всё это закладываете? — спросил я.

— Года три-четыре, не меньше, — честно ответил Громов. — Но зато не отвлекаем общегородские ресурсы.

— Хорошая в принципе идея, — согласился я. — Я доложу. Но решение принимать не нам.

— Мы понимаем, товарищ Хабаров, — кивнул Громов. — Но вы уж постарайтесь правильно подать. Это ведь действительно разумное предложение.

К концу нашего разговора Виктор Семёнович освободился, и меня пригласили к нему.

Он явно накануне мало спал, всё-таки уже не молодчик, и бессонные ночи сразу же видны: лицо серое, глубоко запавшие глаза и какая-то непонятная буйно пробивающаяся щетина делали его внешний вид мрачноватым. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и выглядел совершенно измотанным.

— Устал я, Егор, на ногах еле стою, — сказал он, когда я вошёл и закрыл за собой дверь. — Всё-таки не мальчик, а тут ещё разболелись старые раны.

Он поморщился, потрогав себя за бок.

— Боюсь, одна на боку открыться может. Меня на польском фронте в двадцатом осколком зацепило, последние пять лет раз в год обязательно открывается и с тех пор раз недели две-три житья не даёт.

«Последние пять лет, — сразу же пришла мысль, — это значит после Лубянки. Видно, хорошо там отделали».

Но сказал я, естественно, другое.

— Может, вам в госпиталь? — предложил я с искренней озабоченностью. — Там посмотрят, обработают как следует.

— Нет, через два дня приезжает мой персональный госпиталь, — Виктор Семёнович слабо улыбнулся. — Моя супруга наконец-то получила разрешение на переезд ко мне.

— Это хорошая новость, — сказал я.

— Нашли, слава богу, ей замену, — продолжал он. — У нас появится очень хороший специалист по очень многим болезням. Мы ведь с ней вместе на медицинском учились, представляешь? Она вот осталась в профессии, я видишь…

Виктор Семёнович как-то сумбурно помахал руками, словно пытаясь объяснить свой жизненный путь.

— А как зовут вашу жену? — поинтересовался я, больше из вежливости, чем из любопытства.

— Ксения Андреевна, её нарекли в честь Ксении Петербургской, — ответил он. — Вы, наверное, не знаете о такой женщине русской истории.

— Почему же, знаю, — я решил, что такое знание скрывать не обязательно, а если кто-то будет интересоваться его источником, сочиню историю про старую бабушку-санитарку в детском доме. Это по-любому проверить невозможно.

— Никогда не подумал бы, что ты такое знаешь, — удивлённо посмотрел на меня Виктор Семёнович. — Откуда у тебя эти сведения?

— В детском доме была одна старушка-санитарка, — начал я придуманную легенду. — Она много чего рассказывала нам, мальчишкам. Про историю, про святых. Она верующая была, тайно, конечно.

— Понятно, — кивнул Андреев, не стал углубляться в расспросы.

Я молча пожал плечами, хотя так и хотелось сказать, что вы, товарищ Андреев, даже не представляете, что я только знаю.

— Ну да ладно, товарищ Хабаров, — Виктор Семёнович неожиданно перешёл на официальный тон и встал за столом, выпрямившись во весь рост. — Позвольте от имени руководства нашей партии и государства, нашей Сталинградской области и города, поздравить вас с присвоением высокого звания Героя Советского Союза за проявленные на фронтах Великой Отечественной войны мужество и героизм.

Он говорил торжественно, почти по бумажке, и я застыл, не веря своим ушам.

— Золотая звезда Героя и орден Ленина будут вам вручены командующим Сталинградской группы войск генералом Косякиным, — продолжал Виктор Семёнович. — Указ от второго мая сего года опубликован в девятнадцатом номере Ведомостей Верховного Совета. Товарищ Чуянов распорядился в завтрашнем номере «Сталинградской правды» опубликовать фамилии всех, кто удостоен этой награды за бои во время Сталинградской битвы.

Такого я совершенно не ожидал и растерялся, и начал вдруг улыбаться. Улыбка, наверняка, получилась глупой и ненужной. Но тут же накатили воспоминания Георгия Хабарова до попадания, страшные и жуткие: о первых днях и месяцах войны, о высадке первого десанта нашей дивизии на правом берегу с бронекатеров.

Вспомнил, как прыгнул в показавшуюся ледяной волжскую воду и каким-то чудом вышел на берег, как поднял в атаку свой поредевший взвод. Вспомнил лица ребят, многих из которых уже нет в живых. Вспомнил командира роты, капитана Ермолаева, который погиб через час после высадки.

Вспомнил одну из страшных контратак, когда у меня закончились патроны, и я с каким-то фрицем сошёлся в смертельной рукопашной, он был крупнее и сильнее меня, и, скорее всего, задушил бы, но я просто перегрыз ему глотку.

Жуткое воспоминание, мои бойцы решили, что я ранен в лицо, что это было на самом деле, никто не догадался. Я сплюнул кровь, вытер рот рукавом и скомандовал продолжать атаку. Потом меня тошнило два дня подряд, но никто не знал почему.

Через какое-то время воспоминания схлынули, и я более-менее спокойно сказал:

— Спасибо.

Больше слов не нашлось. Горло перехватило, и я чувствовал, что если начну говорить, голос предательски задрожит.

Виктор Семёнович достал из стола початую бутылку коньяка, два стакана и тарелку с тонким куском чёрного хлеба. Налил нам обоим, наполнив стаканы до середины.

— За Победу! — сказал он, поднимая стакан.

— За Победу, — повторил я.

— И за тех, кто уже не дожил до неё, — добавил Виктор Семёнович тихо.

Мы выпили молча. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди. Андреев отломил по куску хлеба каждому из нас.

Несколько минут мы сидели молча, думая каждый о своём, наше молчание прервал телефонный звонок.

— Андреев слушает, — сказал Виктор Семёнович, снимая трубку. По голосу в трубке я узнал Чуянова, он интересовался, сообщил ли мне Виктор Семёнович новость о моём награждении, и что через полчаса он нас ждёт.

— Понятно, Алексей Семёнович, — коротко ответил Андреев. — Будем через полчаса.

Положив трубку, он раскрыл свою рабочую тетрадь и приготовился к работе. Деловой тон вернулся мгновенно, словно и не было той минутной слабости.

— Докладывай, — сказал он, доставая очки и надевая их.

Я молча достал составленную сводку о положении дел на 15:00 и положил перед ним. Виктор Семёнович внимательно прочитал, сделал какие-то пометки в своей тетради карандашом и поднял на меня глаза.

— Где все переданные тебе требования наших товарищей? — спросил он.

Я опять так же молча достал бумаги Гольдмана и Ивана Петровича и протянул ему.

Это он читал минут пятнадцать, время от времени что-то подчёркивая и делая пометки на полях. Я сидел, ожидая, и смотрел в окно. Где-то внизу стучали молотки, скрипели тележки, слышались голоса рабочих.

Затем Виктор Семёнович отложил бумаги в сторону и спросил:

— Какие у тебя на сегодня появились новые предложения?

Он, похоже, знает меня уже настолько, что не сомневается в том, что предложения у меня есть.

— Я предлагаю временно вообще запретить всем организациям и учреждениям какие-либо строительные работы в Сталинграде, кроме тех, что ведёт наш трест и, конечно, промышленного строительства, — начал я излагать свои мысли. — Запретить, опять же временно, отпуск каких-либо материалов частникам.

— Жёстко, — заметил Андреев. — Продолжай.

— Но так как людям необходимо уже сейчас готовиться к зиме, предлагаю создать для начала три или четыре бригады, которые в порядке составленной очереди будут централизованно ремонтировать домовладения в частном секторе, — продолжил я. — Это позволит ещё больше сконцентрировать силы и средства и без сомнения ускорит работы по восстановлению.

Виктор Семёнович откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и пристально посмотрел на меня.

— Ты, если я тебя правильно понял, хочешь под себя забрать и восстановление школ, медпунктов, больниц? — уточнил он. — Одним словом, абсолютно всего? Я тебя правильно понял?

— Так точно, товарищ второй секретарь, — постарался ответить я максимально официально, выпрямившись на стуле.