Резким движением сдёрнул одеяло — не приоткрыл, а сорвал полностью. Мутный взгляд скользнул по телу девушки. Задержался на груди, сполз к животу, к паху.

— М-да, — чавкнул он губами. — Тощая. Но материал был бы неплохой. Жаль сгнила.

Мир перекрыло алым. В ушах запульсировало. «УБИТЬ!» — ревел внутренний зверь. Порвать прямо здесь. Долго ломать и резать.

Пока я пытался сдержаться, чтобы не убить доктора, а сказать что-то членораздельное, тот схватил Дарью за ноги. Раздвинул их. Поморщился при виде серой слизи, что текла из старых ран. Потом хлопнул её по промежности и просто кинул назад на кровать.

— Гнилью воняет, — проговорил он. — И тухлятиной.

Он выпрямился, наконец убрав руку. Стянул перчатки, швырнув их прямо на кровать, рядом с лицом Дарьи. Повернулся к бабуле Мэй.

— Это не ко мне, — пожал плечами китайский ублюдок, которого я едва видел через призму красного цвета.

— Ты врач, — негодующе заявила азиатка. — Лечи!

— Я лечу тела. Шью мясо, вправляю кости, чищу триппер у портовых шлюх. А это, — он кивнул на девушку, снова мазнув взглядом по её голому телу, — дерьмо магическое. Алхимия. Или проклятие. Структура тканей меняется. Не болезнь — трансформация. Испорченный товар.

— И что делать? — поджала губы бабуля Мэй, сверля его взглядом.

— Искать мага-целителя. Или алхимика, — он шумно выдохнул, наполнив комнату вонью. — Да любого, кто умеет немного с настойками или артефактами работать.

Ну всё. Можно рвать. Он всё равно бесполезен.

— Есть тут один, — добавил он, скребя ногтями заросший щетиной подбородок. — Единственное такое место на портовый район.

Стоп. Пока рано. Надо держаться. Слишком сложно. Сейчас его хочет убить не только внутренний зверь. Все части моего мозга мыслят одинаково — Чэнь заслуживает смерти.

— Адрес, — выплюнула бабушка Мэй, которой доктор тоже явно не нравился. — Куда идти?

— Рыбная семь. Красная дверь, — ухмыльнулся китаец, снова глянув на Дарью. — Жаль, что насквозь прогнила. А то купил бы за двадцатку. Для разборки. Что-то ценное есть в каждом. Почти.

Он застегнул сумку. Поднял глаза на совладелицу лапшевни.

— Восемьдесят рублей.

Мэй чуть наклонила голову. Поморщилась.

— Любезный Чэнь перебрал рисовой водки? — поинтересовалась женщина. — Впервые слышу о такой цене.

— Срочность. Риск, — озвучил доктор, снова глянув на бёдра Дарьи. — Я уже видел такие раны. Знаю, после чего они остаются.

Скользящий шаг вперёд. Сжатая пальцами рукоять ножа. Вырвавшийся из горла рык.

Реакция у алкоголичного выродка оказалась, что надо. Тут же метнулся назад, врезавшись спиной в стену.

— И ещё, — затараторил он. — Несколько человек знают, куда я поехал. Я назвал заведение. Если со мной что-то случится — будут знать, кого винить. Всегда так делаю. Мэй в курсе!

По мере того, как он торопливо выплёвывал слова, страх в голосе сменялся наглостью. А вот лицо Мэй сейчас было искажено злостью.

Остановиться. Выдохнуть. Посмотреть в глаза этой твари.

— Убить можно любого, — прохрипел я. — Свидетелей — вырезать. Дома сжечь. Родне — отрезать головы. Предков — выкопать и развеять по небу.

Тот сглатывает. В глазах уже нет наглости. Опасение.

— Не глупи, гобл, — качает китаец головой. — Не тебе объявлять такую войну.

— Это уже мне решать, — скалю я зубы. — Захочу и срежу с тебя кожу. Оценю, насколько разбухла печень. И заставлю тебя жрать её сырьём.

— Рил-тап, — выдыхает бабуля Мэй. — Ему надо заплатить.

Не меньше двадцати секунд я стою на месте. Трамбую зверя обратно. Убью китайца сейчас — пострадают владельцы лапшевни. Дарью тоже деть некуда. Угрожать я могу. Убить — нет. Жаль.

Наконец достаю деньги — ту самую пачку, что откладывал на документы. Отсчитываю восемь десяток. Почти треть всей наличности. Протягиваю.

Чэнь забирает, вытянув подрагивающую руку.

— Если повезёт, дотянет до утра, — бросил он уже в дверях, вновь вернувшись в уверенное состояние — Если нет — сожгите. Такое не стоит хоронить.

Вышел. Через минуту внизу взревел мотор мотоцикла. Всё. Уехал.

— Тваль! — сплюнула Мэй. — Грязная свинья!

— Предусмотрительная свинья, — прячу я остаток денег обратно за подкладку штанов. — Присмотри за ней. И накрой. Не хочу, чтобы на неё пялились.

— Лил-тап, — качнула головой азиатка. — Даже если там есть лавка…

Отвечать я на это не стал. Все опасения и так понятны. Но какой у меня выбор? Позволить Дарье сдохнуть? С одной стороны — я сам убил всех, кто был в том ангаре. Но с другой — её спас. Зря, получается? Нет. Какой я антикризисник, если так просто потеряю потенциально ценный актив.

В коридоре ждал Тэкки. Уши стоят торчком, в правой руке нож. Глаза злые.

— Тарг, — смотрит он на меня. — Я слышал всё. Резать? Или в лавку сначала?

— Ты сидишь здесь, — на момент останавливаюсь я. — Охраняешь. Следишь за порядком. Не подведи.

В глазах — недовольство и лёгкая обида. Но всё равно накладывает пальцы правой руки на запястье левой, предварительно перекинув в неё нож. Чуть склоняет голову. А я выхожу в ночь.

Вечерний порт. Муравейник. Толпы людей, свенгов и гоблинов. Рыба, мазут, моча, гниль. Все чего-то хотят. Жаждут. Спешат.

В этот раз шёл быстро. Мчался вдоль стен, избегая фонарей и порой посматривая на экран телефона, где был открыт маршрут. Внутри продолжал бушевать зверь. Требовал крови. И боли. Только в этот раз — чужой.

Рыбная улица тянулась от доков вглубь района. Там же и начинаясь. До неё самой я уже добрался. Оставалось пройти ещё полсотни домов и будет нужный номер.

Не дошёл.

Звуки я услышал раньше, чем увидел здание. Старый трёхэтажный дом, облупленный и перекошенный. Кричали из проёма второго этажа.

Мужские голоса — грубые, агрессивные. Женский — жалобный, с надрывом. И где-то на фоне — детский плач.

Замедлил шаг. Нет. Не моё дело. У меня цель. Дарья умирает. Нужно лекарство.

А потом в лицо ударил порыв ветра. Знакомый. Узнаваемый набор. В котором было очень мало от человеческого. Тот самый городовой. Старший из пары, что заявились в лапшевню. Да и голос, что сейчас заорал, перекрывая остальных, похоже тоже принадлежал ему.

Да. Тот самый голос.

Орёт что-то про долги. Про то, что найдут. О том, что никто никуда не денется. Пьяный, злой, уверенный в своей безнаказанности.

Стою у подъезда. Слушаю.

Мужские голоса — грубые, агрессивные. Женский — жалобный, с надрывом. И ещё один, молодой пацан, срывающийся на крик. Не ребёнок — подросток или чуть старше.

Рациональная часть разума говорит — пройди мимо. У тебя Дарья умирает. Каждая минута на счету. Это не твоё дело.

Зверь скалится. Добыча. Враги. Те самые, что смотрели на тебя как на дерьмо. Хотели припрячь к работе. Унизить.

Рука сама тянется к ножу. Складной. Трофейный. Лучший из того, что у меня сейчас есть. Ещё с собой револьвер. Но зверь жаждет крови. Личного участия. А внутренний рационалист не желает шуметь.

Поднимаюсь по лестнице. Ступени скрипят под ногами. Подъезд воняет мочой и гнилью. На стенах — граффити, похабщина, чьи-то имена. Типичная портовая дыра.

Второй этаж. Дверь приоткрыта — даже не заперлись. Чувствуют себя хозяевами. Из щели бьёт тусклый свет, тянет табачным дымом и потом.

Вот теперь чувствую их всех. Запахи накрывают волной.

Двое городовых — их вонь я запомнил ещё с лапшевни. Перегар, дешёвый табак, застарелый пот, оружейная смазка. Плюс ещё двое незнакомых. Один пахнет как свенг — тяжёлый мускусный дух, который ни с чем не спутаешь. Второй… Азиат, но не китаец. Я научился различать. Китайцы, японцы, корейцы — у каждой нации свой набор запахов. Еда, специи, бытовые привычки. Этот не похож ни на одну из трёх основных групп. Что-то иное.

И ещё трое. Женщина. Двое молодых — парень и девушка. Пахнут страхом, потом, кровью. Жертвы.

Останавливаюсь. Прислушиваюсь.