Старайся не столько логически размышлять о том, как тебе воплотить в свои будни те или иные принципы, сколько просто любить тех, с кем тебя сейчас свела жизнь. Присматривайся к их нуждам, печалям, интересам. Не повторяй ошибок отъединения, в котором ты жил всё время. Ты видел до сих пор только свою любовь к Ананде, но чем жил сам Ананда, кто был рядом с ним – тебе было всё равно. Ищи здесь не новой жизни в нас, которая могла бы поддержать тебя, а ищи в самом себе умения быть добрым к нам. И первое, с чего начни – не отрицай и не суди.
Генри казалось, что нигде в мире не могло быть ни такого леса, ни таких птиц, ни такой тишины, ни такого счастья. Он шёл, не сознавая действительности. В первый раз его практически ориентированный ум отказывался действовать логически. Он слился с природой, как будто бы рука Флорентийца помогла его сердцу раскрыться для поэзии.
– Мы уже близко к дому. А вот нас встречают моя дочь и её муж.
И Флорентиец познакомил Генри с Наль и Николаем, сказав последнему, что Генри был в Константинополе в одно время с Лёвушкой. Предоставив Генри заботам Николая, проводившего гостя в его комнату, Флорентиец с Наль присоединились к остальному обществу, окружавшему на террасе Алису. Вскоре туда же пришли Николай и Генри, и любезный хозяин пригласил всех на завтрак.
Николай забрасывал Генри тысячей вопросов о своём брате, его жизни и здоровье. Многим в рассказах Генри он был поражён, особенно болезнью Лёвушки из-за удара по голове, полученного им во время бури на пароходе. Выражение лица Николая менялось во время рассказа Генри, и он поглядывал на Флорентийца, отвечавшего ему успокоительной улыбкой.
– Генри, ты не особо удивляйся, если сегодня, самое позднее завтра, встретишь здесь одного своего константинопольского знакомого, – сказал Флорентиец, вставая из-за стола.
– Я не буду задавать вопросов, лорд Бенедикт, авось мой последний час не наступит раньше, чем я встречу неожиданного друга. Признаться, раньше я немало поломал бы себе голову над тем, кто бы это мог быть.
– Ну а так как твоя голова очень нужна нам, то вот тебе две жертвы будущей учёности, – подводя к Генри Алису и Наль, продолжал Флорентиец. – Ты ведь написал знаменитую работу по мозговым заболеваниям. А обе эти дамы очень интересуются мозгом человека и желают послушать о нём лекцию. Смотри, читай её так, чтобы они тебя не сочли заболевшим.
Алиса и Наль повели Генри наверх, где была их классная комната, как её в шутку прозвал Николай. Там они засели за анатомические атласы, и Генри, ранее считавший ниже своего достоинства беседовать по медицинским вопросам даже со своими университетскими товарищами, стал с увлечением объяснять элементарные вопросы своим прекрасным ученицам, находя удовольствие в своём уроке. Тем временем Флорентиец велел оседлать трёх лошадей и предложил Сандре и Тендлю прокатиться верхом на дальнюю ферму, с тем чтобы возвратиться к пятичасовому чаю. Сандра прыгал от восторга, а Тендль выражал своё удовольствие, высоко подкидывая шляпу. Николай с Мильдреем отправились в библиотеку, где обоих ждала начатая ими работа.
Чем дальше читал Генри свою несложную лекцию, тем больше чувствовал вкус к этому делу, видя перед собой очаровательные женские лица. Он забыл о своём самолюбии и о том, что он высокообразованный человек. Войдя в эту комнату, он понял, что здесь трудятся много и серьёзно, учась не для школы, а для жизни. Ему вспомнилось несколько фраз, пойманных им на лету из разговоров Николая и Сандры. Глубина их мысли его поразила. Генри почему-то вспомнился и де Сануар, и он с сожалением подумал, как глупо и некультурно он вёл себя у Ананды. Мысли Генри пролетели молнией, но женская аудитория казалась неутомимой и не давала ему рассеиваться. Вопросы так и сыпались на него, и он почувствовал усталость.
– Мы вас утомили, мистер Оберсвоуд, – заметила Алиса. – Ваше лицо побледнело. А лорд Бенедикт приказал мне позаботиться, чтобы на ваших щеках появился румянец. Пожалуй, он не одобрит, что мы так долго вас эксплуатируем, да ещё прямо с места в карьер.
– Вы сами виноваты, мистер Генри, что оказались таким увлекательным лектором, – благодаря за занятие, сказала Наль. – Пойдёмте теперь в библиотеку, захватим там моего мужа и лорда Амедея, а потом выйдем на прогулку, навстречу нашим всадникам. Они обязательно должны проехать мимо водопада, и там, кстати, вы увидите место несравненной красоты.
С трудом оторвав от книг увлекшихся работой учёных, всей компанией направились к водопаду. Генри, оказавшийся в английской деревне впервые, даже не предполагал, чтобы в двух часах езды от Лондона могло быть что-либо подобное. Он снова перестал слушать, о чём говорили вокруг, углубился в свои мысли, и его никто не беспокоил.
Генри думал о предстоящей ему у Флорентийца жизни. Он увидел уже сейчас, что здесь все заняты, что время каждого проходит в труде. Что же будет здесь делать он? Даже если он каждый день будет обучать свою женскую артель, то и тогда у него останется немало свободного времени. О главном, о Флорентийце и Ананде, Генри как-то не мог думать. Тут у него всё тонуло, как в дымовой завесе. Он вспомнил слова Флорентийца: «Живи так, как будто ты живёшь последний час». На душе у него стало легче, и он начал прислушиваться к разговору Наль с мужем.
Николай держал на ладони какое-то крупное насекомое, какого Генри никогда не видел, и объяснял жене его анатомию. Объяснял он так чётко и определённо, что Генри счёл Николая зоологом. Сняв с руки и осторожно положив насекомое в траву, Николай сорвал несколько цветков, которых Генри ни разу не видел, и стал спрашивать Наль, что она запомнила из его рассказа о них вчера. Наль очень деловито ответила свой урок, причём Генри ловил себя на мысли, что думает о её чудесных ручках, крохотных ножках и необычайной красоте, а вовсе не о том, что она говорит. Генри так тяжело вздохнул, что даже шедшая впереди с Мильдреем Алиса услышала его вздох.
– Вы не устали, мистер Генри? Мы, быть может, слишком быстро идём?
– О нет, леди. С некоторого времени я стал очень рассеянным. Вы можете на моём живом примере видеть и изучать расстроенную координацию действий мозговой системы, о которой я говорил вам сегодня.
– Ну нет, – вмешался Николай. – Вы, быть может, и больны, я не врач и мало понимаю в этом деле. Но я полагаю, что главная проблема заключается в вашем эмоциональном настрое. Поверьте мне, лучшего места, чем возле лорда Бенедикта, вы не смогли бы найти, чтобы прийти в равновесие. Все мы здесь его друзья, а следовательно, и ваши тоже. Каждый из нас уже принял вас в своё сердце, раз это сделал наш отец. Не стесняйтесь жить здесь с нами, считайте нас своими братьями и сёстрами, зовите нас по именам, разрешите и нам звать вас просто Генри. Каждому из нас вы дороги, дороги ваши страдания и радости, ваши скорби и достижения. Мы все страдали, учились и сейчас ещё учимся владеть собой. И наше положение здесь равно вашему. Будьте спокойны, никто не наблюдает за вами и вашими недостатками. У каждого из нас их довольно, вас же нам хочется только приветствовать как гостя и друга нашего дорогого хозяина, у которого все мы одинаково гости.
– Я очень тронут, граф, вашей сердечностью и добротой. Но, быть может, если бы вы знали обо мне больше, вы не говорили бы со мной так ласково.
– Нет, Генри, быть может, если бы я знал о вас больше, я был бы ещё внимательнее к вам. Не называйте меня графом, а зовите просто Николаем. И главное, не чувствуйте себя отделённым от нас. Я был бы очень рад, если бы вы смогли увидеть, как много любви к вам в наших сердцах, и слова «чужой» среди нас не существует.
Послышался лошадиный топот, и на дорогу выскочили из лесной просеки три всадника. Громадный конь нёс впереди всех не менее рослого всадника, за которым мчались двое других, лошади которых выбивались из сил, чтобы его догнать. Убавив шаг, конь с первым всадником, красиво пританцовывая, подъехал к группе людей, ожидавших его у парка. Конь и всадник казались Генри нереальными, до того свободно сидел в седле человек. Но рука его крепко держала повод, конь чувствовал хозяина на своей спине, повиновался и не смел бунтовать. Никто, кроме Флорентийца, не рисковал садиться на этого скакуна. Его имя Огонь соответствовало его дикому нраву. Задыхающийся Сандра, смеющийся и плохо державшийся в седле, кричал издалека:
