Я порхала между вазами, поправляла атласные ленты, поворачивала тяжёлые головки хризантем, чтобы каждый цветок показывал себя в самом выгодном, самом совершенном свете. Мне хотелось, чтобы всё было идеально. Для него.

Яркое полуденное солнце из высоких окон заливало комнату и подсвечивало золотистую пыльцу, танцующую в воздухе, добавляя моему настроению щемящего ликования. Оно играло в хрустале ваз и в бликах на паркете. Каждый солнечный зайчик казался мне личным поздравлением. Моё сердце пело! Ритм складывался из стука каблучков по паркету, шелеста лепестков и тиканья напольных часов, отсчитывающих секунды до моего счастья.

Каждый цветок здесь – подарок моего любимого Изослава. И я знала, именно сегодня он сделает мне предложение. В дверях неслышно появилась моя младшая сестра Милана. Она замерла на пороге, оглядывая это великолепие. В глазах светился восторг.

– Элиана… – прошептала она, – здесь как в сказке. Ты такая счастливая! – Милана подбежала, обняла меня и добавила чуть слышно: – Я немножечко завидую тебе, по-доброму. Хочу, чтобы однажды и у меня так было.

Я чмокнула её в макушку.

– Обязательно, будет. А теперь беги, он скоро будет.

Она улыбнулась и выскользнула за дверь. А я, раскинув руки в стороны, закружилась посреди этого райского сада, напевая мелодию, что крутилась в голове с самого утра.

Тут я услышала скрип колеса кареты на подъездной дорожке. Сердце ёкнуло и замерло. Он. Это был он. Моё пение оборвалось, но мелодия продолжала звучать внутри, теперь уже гимном нетерпения и торжества.

И вот он вошёл. Не один, а с попечителем – пожилым, невероятно худым аристократом с лицом, не выражающим никаких эмоций. Седые волосы незнакомца были убраны в настолько сложную и тугую причёску, что, казалось, не столько украшали его, сколько служили ещё одним элементом доспеха, сковывающим любое живое движение. Сам Изослав был воплощением изящества. Ослепительная улыбка, светлые волосы, собранные, по моде, принятой у аристократов, в сложную конструкцию из мелких, безупречно заплетённых косичек. Они были уложены геометрическим узором, переплетены с тончайшими золотыми нитями и закреплены так, что, казалось, не шелохнутся даже при урагане. Камзол, расшитый золотом. Любимый взял мою руку и поцеловал с такой нежностью, что перехватило дыхание.

– Дорогая Элиана, – его голос звучал как музыка, – вы затмеваете все цветы в этом салоне. Ваша красота… она исходит изнутри.

Кровь прилила к щекам. Мой взгляд невольно скользнул по нескольким локонам, выпущенным из прически и перекинутым на грудь моего любимого. «Может когда-нибудь, – пронеслась в голове робкая надежда, – я уговорю его расплести всё это. Или – даже подстричь. Чтобы можно было просто провести рукой по его голове, не боясь разрушить ни одной части этого хрупкого совершенства». И тут же чуть не сгорела от стыда за эту крамольную мысль.

Мои родители, Корнелиус и Илэйн, застыли в безупречно почтительных поклонах. Но в едва уловимой скованности отцовских плеч и в том, как мать сжала платок, я прочла знакомую с детства тревогу. Изослав был идеален. Слишком идеален на их взгляд. Они считали, что мой любимый – как дорогая гравюра, за которой не чувствуется дыхания.

Его попечитель, представленный нам как герцог Малакий, медленно обвёл комнату взглядом. Его глаза, холодные и пронзительные, на мгновение задержались на моих густых каштановых волосах – главном моем украшении. Но в них не было восхищения. Таким взглядом отец обычно оценивал новые товары.

– Молодой Изослав не нахвалится очарованием леди Элианы, – произнёс Малакий сухим скрипучим голосом. – И, должен признать, её природная красота действительно впечатляет. Такая жизненная сила. Такая… чистота, – он потёр переносицу. – Не обессудьте, я последнее время не самый приятный собеседник. Племянник изволил отбыть по своим делами и все его обязанности, увы, легли на мои плечи.

– Наш милый кузен снова в бегах? – Изослав хмыкнул. – Вечно он ищет лёгких путей. Хорошо, что у него есть вы, дядюшка, готовый подставить плечо. Надеюсь, хоть сегодняшний вечер вознаградит вас за труды, – он перевел взгляд на меня. – Особенно в такой восхитительной компании.

Он ласково улыбнулся мне:

– Мой попечитель немногословен, но его слова – редкость и потому драгоценность. Он прав. Ты прекрасна! Ты – королева! А волосы – твоя корона. – Он нежно провёл рукой по прядке, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки восторга и смущения.

– Я… я просто стараюсь хорошо за ними ухаживать, – смущённо прошептала в ответ.

– И это видно, дорогая, это видно, – Изослав заглянул мне в глаза. – И знаешь, после нашей свадьбы я хочу подарить тебе кое-что. Личного мастера. У него… особый дар. Он сможет сделать твою корону ещё прекраснее. Он откроет твою истинную красоту, ту, что скрыта даже от тебя самой.

Его слова звучали как самая романтичная в мире поэзия. Я опустила глаза, пытаясь сдержать улыбку. Но до этого заметила, как родители почему-то обменялись быстрыми, тревожными взглядами.

Галера стонала, как умирающее животное. Нас вернули в трюм и приковали обратно. Похоже, в общей суматохе никто не заметил моей попытки. Я сидела, вжавшись в темный угол, поджав колени к подбородку... Каждый скрип дерева, каждый лязг цепи впивался в сознание острыми зазубренными крючьями. Одной рукой я накрыла свои мокрые неровно остриженные волосы, которые торчали колючей щёткой. Испытала, в очередной раз, как по спине пробегает судорога отвращения и горя от прикосновения к ним. Другой прикрыла рот.

Он сидел напротив, этот молчаливый великан с руками, изуродованными мозолями и рваными ранами. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в бездну, которую я страшилась даже представить. Как я боялась его. Боялась его немой ярости, его животной силы, его пугающего спокойствия. Он был частью этого кошмара, его самым твёрдым и неумолимым элементом.

Я содрогнулась от подавленных рыданий. Пыталась сдержать их, закусив губу до крови, накрыв рот и второй рукой, но тихий, жалобный всхлип вырвался наружу. Я зажмурилась, ожидая насмешки, грубого окрика, удара.

Но последовала лишь тишина. Потом – шорох движения.

Я испуганно приоткрыла глаза. Громадный гребец медленно, почти неловко, переместился ко мне. Его лицо в полумраке было скрыто, читалась лишь жёсткая линия скулы и напряжённая челюсть.

Он замер на мгновение, словно колеблясь. Потом его рука – огромная, с распухшими, покрытыми струпьями пальцами – медленно поднялась.

Я замерла, вжавшись в грубые доски переборки. Его тень накрыла меня тяжелая и безмолвная. От него пахло потом, солью и горькой хвойной смолой. Я опять зажмурилась, ожидая толчка, грубости, щипка, боли.

Но его пальцы – неожиданно легкие – коснулись моей головы. Не так, как касался Изослав – с завороженной, восхищенной жадностью.

А медленно. С невероятной, немыслимой для таких рук нежностью. Коснулся и замер. Затем пальцы скользили по самым кончикам волос, и от этого движения по спине побежали мурашки.

Он гладил колючие волоски с невероятной, несообразной его мощи осторожностью. Его прикосновения были на удивление бережными.

Я почувствовала будто кто-то провел смычком по натянутой струне внутри меня, и она отозвалась тихим, чистым звуком, которого я в себе не знала. Мышцы спины расслабились, а дыхание сорвалось с губ тихим, предательским вздохом.

Я ненавидела его. Боялась. Он был монстром из моих кошмаров.

Но в его прикосновениях была странная, всепонимающая печаль.

Рука его замерла. Он убрал её, и кожа на моей голове тут же остыла, будто лишилась чего-то жизненно важного.

Я не открыла глаза. Не посмела. Я просто сидела, слушая, как бешено стучит моё сердце, и пыталась понять, почему прикосновение монстра стало первым, что согрело меня за все долгие дни ада.

Следующие несколько часов слились в одно сплошное мучение. Солёный ветер, вопли голодных чайек, крики надсмотрщиков и бесконечный, изматывающий скрежет вёсел. Я сидела, прикованная к лавке, и ждала. Ждала, когда Син прикажет мне взяться за весло. Но приказа не последовало.