— Пока секрет.

— Наверно, ерунда какая-то? — не бросает он попыток меня разговорить.

— Может, и ерунда. А может, то, о чём давно мечтаешь, — нагоняю интригу. — Будешь упрямиться, никогда не узнаешь.

— У, обложили! — насуплено, почти беззвучно шепчет мальчишка. Потом ещё раз вкрадчиво осматривает меня с головы до ног, словно я заразная, и с совершенно непередаваемым мученическим видом бурчит: — Извините. И гоблин тоже пусть не обижается. Он не такой уж страшный!

Бандит! А с виду милый, безобидный ангелочек.

— Вот видишь, Степан, ничего сложного, — пытается сгладить неловкость Иван.

— Осталась ещё одна формальность и подарок твой, — добавляю доброжелательно.

Малый озадаченно чешет затылок.

— Что ещё за ф... фАрмальность? — спрашивает с подозрением.

— Расскажи-ка бабушке Яге стишок. С выражением! — строго трясу метлой.

Я что, чем-то хуже Деда Мороза, в конце-то концов?

— Это легко! Степан, помнишь, про зайчиков? Мы с тобой недавно разучивали, — приходит на выручку сыну Иван. — Вот как-то раз, ночной порой, когда в лесу так тихо…

— Пап, можно я другой расскажу?

— Какой? — напрягается мужчина.

— Новый! — Делает невинные глаза мальчишка. — Про лошадку.

— Ну, про неё, думаю, можно, — с улыбкой кивает ему отец после небольшой паузы.

Степан делает шаг вперёд и торжественно вытягивает руки по швам. Взгляд у него такой... смышлёный не по годам, но и колючий, как крещенские морозы. Смотришь и хочется это дитя отогреть, приласкать, пригладить пшеничные, непослушные волосы…

Правда, очарование разом слетает, едва он бодро выдаёт:

— Однажды в студёную зимнюю пору лошадка примёрзла пи…

— Писец, Стёпа! Хватит! — Иван изображает фейспалм, как и я, моментально разгадав продолжение. — Откуда у тебя в голове эти глупости? Кто научил? Покажи, я его за уши оттаскаю.

— Не оттаскаешь. Тебе некогда! — копирует ребёнок сердитый тон отца. — А если бы у меня была мама, она бы меня не ругала!

Он запинается, светлые глаза начинают подозрительно блестеть.

Чёрт, я, кажется, невольно всё испортила. Откуда мне было знать?

— Ну всё, не ссорьтесь. Сегодня же ночь чудес, — с улыбкой вмешиваюсь в назревающий конфликт. — Не нужно стихов. Придумаем что-нибудь другое.

Я могу просто отдать подарок и уйти, дежурно выполнив свою работу. А могу задержаться и подарить ещё кое-что от себя. То, чего я не ощутила здесь, как ни старалась: уют и тепло настоящего праздника.

— Что придумаем? — выпячивает нижнюю губу маленький хулиган.

— Мне нужно сначала посоветоваться с твоим папой.

Хозяйничать в чужом доме даже для Бабы-яги перебор...

— Пойдёмте. Заодно руки помоете с улицы.

Иван помогает мне снять тулуп и уводит вглубь дома, запирает за нами на защёлку дверь ванной, включает воду...

— Простите, ради бога, за эту сцену. — Сжимает он переносицу пальцами, приваливаясь плечом к стене из тёмного кафеля. — Сам виноват, конечно. Сначала избаловал пацана, потом сам же психанул... Заказал Бабу-ягу в наказание. А гордость не позволила отменить заказ. Я же кремень, своих решений не меняю! — цедит с иронией к себе.

— Я всё понимаю. Малыш скучает по матери.

— Он её не помнит даже. Степану в принципе не хватает женской ласки.

— Я заметила, — аккуратно подвожу его к своей маленькой просьбе. — Вы можете мне подыграть?

— В чём именно?

Не знаю, но соглашайся! — стучит в моей дурной голове, что вечно не даёт покоя ни ногам, ни заднице.

Мы встречаемся глазами, его равнодушные, я бы даже сказала — не понимающие, зачем он это со мной, посторонней, безобразной старухой, вообще обсуждает.

И мне необъяснимо хочется смыть свой камуфляж, предстать перед ним собой настоящей, чтобы лёд в дымно-серых, безучастных глазах взорвался восторгом.

— Пока не знаю. Просто доверьтесь мне. Даю гарантию, итог вам понравится. — Интимно накрываю рукой его бицепс...

Честное слово, это не я! Это рефлексы.

А вот Иван не спешит отвечать мне взаимностью.

Но ведь и не шарахается?

— Из уст Бабы-яги это звучит сомнительно, — растерянный смешок проходится пёрышком по моей коже. Под толстым слоем уродского грима я рдею...

Безумие. Наверно резинка от накладного носа передавила мне мозг, иначе не знаю, зачем я устроила себе этот ненужный челлендж. Пришла, подарила подарок, ушла. В мире столько несчастных детей! Каждого пропускать через сердце?

А строить глазки его отцу? Это же вовсе клиника. Да на мне прикид антисекс! Я сломаю человеку психику!

Надо бежать. Вот прямо сейчас. Пока он осоловело переваривает мою попытку флирта.

Из ванной я выскакиваю, как ошпаренная.

Шерстяные колготки скользят по ламинату. Взмахнув руками, с воплем лечу вперёд — прямо на утаскивающего мой мешок мальчугана.

— А-а-ай! Пусти меня! Ведьма старая! — вопит он подо мной громче пожарной сирены.

Капец!

Незабываемый устроила ребёнку «праздник»...

Иван

— Папа, Яга хотела меня съесть! Но я ей зуб выбил! — тараторит Степан, гордо демонстрируя трофей. — Только я не понял… — Приглядывается внимательнее к пластиковому клыку. — Он что, ненастоящий?!

Ей-богу, сын так «нападению» не возмущался, как этому открытию.

Веру в сказочных героев надо экстренно спасать!

Но не успеваю я и рта раскрыть, как рядом со Степаном раздаётся слабый стон:

— Бабушка старенькая, зубы вставные!

— Да уж, стоматологи в Тридевятом сказочно халтурят, — прыскаю, пытаясь сохранить серьёзный вид.

— А как же ты детей ешь? — щурится Степан, дотошно изучая клык.

— В печи запекаю, — бурчит Яга, потирая щиколотку. — Ох, моя нога!

В жалобном голосе звенят настоящие слёзы, и мой внутренний джентльмен спешит подать ей руку.

Её пальцы на ощупь — подтаявший снег! Прохладные, нежные, идеально ложатся в ладонь… Отпускать не хочется, а задерживать прикосновение неприлично, поэтому резко подхватываю пострадавшую на руки.

Лёгкая, как пушинка!

Кто под лохмотьями: женщина или девушка — на слух не понять. Смотрю на неё — вздрагиваю. А слышу — пульс подскакивает! Никак эти два образа в мозгу не совпадают.

— Что вы делаете? — Начинает она вырываться с неожиданным жаром. — Всё нормально, это наверняка растяжение, ничего серьёзного. Я сама могу...

— Боюсь, своими силами ты сможешь только ещё более феерично навернуться! — рявкаю строго. — И ещё… Ты читала когда-нибудь про выкающую Бабу-ягу? Я — нет. Поэтому оставим политесы для простых людей.

Гостья в моих руках сжимается, льнёт так, будто упасть боится. А у меня голова кругом — то ли от нехватки воздуха, то ли от переизбытка чувств, что бурлят в крови, словно весенний паводок. Мне уже трудно понять, где заканчивается её дрожь и начинается предынфарктный стук моего сердца.

Сейчас мы настолько близко, что я даже не вдыхая, могу различить полынные нотки её необычных духов.

Ведьма лесная и пахнет тоже лесом: туманом, дикими травами, сырой древесиной, влажной землёй…

Я взял её на руки и будто бы с головой провалился в меланхоличные, зыбкие таёжные сумерки.

Набрав в грудь воздуха, сворачиваю в зал. Она по-прежнему кажется лёгкой былинкой, но тяжесть похабных фантазий вдавливает меня в пол.

Прямо морок какой-то! Иду как по трясине.

Наконец, упираюсь коленом в диван, мысленно извиняясь перед своей ношей за то, что ладони невольно задерживаются в наиболее интересных местах.

Вроде тростиночка, но есть за что подержать. И теперь любопытство не даёт мне покоя. Мой навигатор рвётся в экскурсию.

— Располагайся пока. Я что-нибудь холодное поищу.

В морозилке быстро нахожу лёд для шампанского. Ещё быстрее возвращаюсь.

Странное чувство. Смотрю, как эта ведьма в лохмотьях щербато улыбается Степану, и впервые со смерти жены ощущаю тепло к другой женщине.

Да я, похоже, конкретно одичал!