И тела.

Застывшие в вакууме, медленно остывающие сигнатуры в инфракрасном спектре. В первые минуты после взрыва они светились ярче обломков — тёплые пятна на фоне холодного космоса. Теперь температура медленно падала, и они становились неотличимыми от металла.

На борту Фарпоста было около двух тысяч постоянных жителей.

Когда мы улетали, к станции были пристыкованы корабли. Возможно, кто-то успел уйти на них.

Сенсоры автоматически классифицировали их как «органический объект».

Я отключил эту функцию.

Слово «объект» было слишком удобным.

Корпус освещали редкие вспышки отражённого света от фрагментов станции. Среди металла и кабелей плавали растения.

Гидропонные лотки были разорваны, корни вывернуты, субстрат рассыпался в пыль, но сами стебли — ещё узнаваемые — медленно вращались в вакууме. Листья побелели от изморози, покрытые тонким слоем кристаллов льда.

Один из кустов — возможно, декоративный цитрус — всё ещё держал маленький плод. Он треснул, и из него вытекла тонкая струя замёрзшего сока, застывшая в виде хрупкой иглы.

— Оранжерея, — тихо сказала Каэла.

Чуть дальше, между фрагментами гравитационного кольца, прожектор высветил что-то почти абсурдное.

Скамейку.

Обычную металлическую скамейку, вырванную вместе с частью пола. Она вращалась медленно, сохраняя почти правильную ориентацию, как будто всё ещё стояла на месте.

На спинке сохранилась надпись: «Не занимать более 30 минут».

Буквы были слегка обгоревшие, но читаемые. Я смотрел на неё и не мог не подумать, что никто уже не нарушит лимит.

Чёрная Птица дала короткий импульс, отталкиваясь от облака изморозившихся листьев.

Кристаллы льда вспыхнули в лучах прожектора, рассыпаясь в стороны.

Жилой модуль был впереди. Жизнь среди обломков.

Каэла молчала.

Пока корабль медленно приближался, я невольно задерживал взгляд на каждом силуэте.

Тела вращались медленно, иногда сталкивались с фрагментами панелей и меняли траекторию. Свет прожекторов скользил по покрытой инеем коже, по тканям одежды, по лицам, уже не выражающим ничего.

Я вглядывался.

Каждый раз — чуть дольше, чем нужно. Отслеживая тела объективом камер корабля.

Каэла заметила.

— Алекс… — тихо сказала она.

Я не ответил.

Я искал рыжие волосы.

И каждый раз, когда луч прожектора выхватывал что-то похожее, мои сердца сжимались. Я понимал, что делаю.

Я не просто искал.

Я оценивал.

— Ты её ищешь, — сказала она тихо.

Это не был вопрос.

Я не ответил.

Она не знала про литограф. Для неё всё выглядело иначе.

Капитан, который вглядывается в мёртвых, надеясь увидеть знакомое лицо.

— Алекс… — её голос стал мягче. — Если она там…

Она не закончила фразу.

— Даже если ты найдёшь её тело, — сказала Каэла, — это ничего не изменит.

Я перевёл прожектор на очередной фрагмент корпуса. Где плавало тело женщины, её длинные волосы развевались, как под водой.

Не Алиса.

Каэла видела только одно — я ищу тело, человека, который мне был дорог. И, возможно, в её версии происходящего это было даже честнее.

Чёрная Птица окончательно зафиксировалась на стыковочном узле жилого блока.

— Давление стабильно, — сообщил искин.

Я отключил прожектор.

— Сначала живые, — сказал я.

Каэла коротко кивнула.

И больше ничего не спросила.

Пока давление в переходнике выравнивалось, я вдруг ясно понял ещё одну вещь.

Если я её найду.

Если извлеку кодекс, запущу литограф и напечатаю ей новое тело... Я имею представление, как это работает, — капитан имеет знания обо всех системах корабля, — но никогда раньше этого не делал. Но если автоматика это может делать вообще без участия человека – справлюсь.

Она бы это не одобрила. Алиса ненавидела саму идею того, что её можно «сохранить» как объект. Ненавидела мысль о том, что её существование — это технический протокол.

Она хотела быть человеком. Со страхом. С болью. С правом сказать «нет». А я сейчас снова решаю за неё. Не даю ей права умереть. Не спрашиваю, хочет ли она возвращаться.

Просто предполагаю, что жизнь — это безусловное благо, которое я могу навязать.

Но в этот раз мне было плевать. Пусть она проснётся и снова ненавидит меня.

Пусть пошлёт к чёрту. Пусть снова уйдёт на первой же станции. Живой.

Это лучше, чем правильное уважение к её свободе, закончившееся вакуумом.

— Алекс, — тихо позвала Каэла.

— Я знаю, — ответил я.

Она не понимала, о чём именно я думаю.

И, возможно, к лучшему.

Шлюз открылся окончательно.

Аварийный свет мигал внутри жилого блока. Сначала живые. Потом — если я найду её — я снова сделаю выбор за неё.

И в этот раз не буду колебаться.

Я перевёл взгляд на ряды криокапсул — тускло подсвеченные индикаторы, иней по краям прозрачных крышек, слабый гул автономных систем.

— Проверь криокапсулы, — сказал я Каэле. — Состояние отсека, давление, энергетику. Если питание нестабильно — переведи их на наш контур. Если есть выжившие, окажи помощь и переведи на Птицу.

Она кивнула, уже открывая диагностическую панель. Я бросил Каэле импульсную винтовку. Десант Синдиката был в скафандрах — у них выше шансы уцелеть.

Каэла поймала винтовку, проверила боезапас. Много я же о ней не знаю.

— Поняла.

Я развернулся к соседнему шлюзу.

— А ты куда? — её голос прозвучал резко.

Я не обернулся.

— Пойду прогуляюсь.

Она замерла.

— Алекс…

Я уже был в лёгком скафандре. Стоило бы сменить на полноценный внешний, но нет времени. Я подтянул к себе модуль двигателей ориентации и зафиксировал его крепление на спине. Магнитные замки щёлкнули, сцепляясь. Система коротко пискнула — синхронизация завершена.

Гермошлем герметизировался, AR интерфейс развернулся поверх основного поля зрения: вектор тяги, остаток топлива, инерционные поправки. Дверь шлюза закрылась, но я слышал Каэлу по каналу связи.

— Это небезопасно. Поле обломков нестабильно. И ты уже сделал достаточно.

— Недостаточно, — ответил я.

Шлюз начал цикл разгерметизации.

— Ты ищешь её, — сказала она тихо.

Я не подтвердил.

И не отрицал.

Давление упало до нуля. Внешний люк медленно разошёлся.

Передо мной — тишина.

Металл. Пыль. Замёрзшие листья. Медленно вращающиеся тела.

Я вышел в вакуум.

Магнитные ботинки мягко коснулись обломка внешней фермы. В невесомости каждый шаг был намерением.

— Алекс, если найдёшь её… — голос Каэлы звучал в канале связи уже тише. — Подумай.

Я оттолкнулся от фермы и плавно перешёл на следующий фрагмент.

— Я думаю, — сказал я.

И двинулся в сторону тёмного поля, где среди обломков ещё оставались тепловые сигнатуры, медленно гаснущие в холоде космоса.

Я остановился на мгновение, закрепившись магнитными ботинками на обломке фермы. Передо мной медленно вращалось тело — не она. Очередной силуэт, лишённый веса, лишённый направления.

— Алекс… — голос Каэлы в канале связи звучал напряжённо. — Похороны в космосе — это нормально. Ни к чему тревожить мёртвых.

Я смотрел на белёсые от изморози волосы у ближайшего тела.

В космосе не хоронят. В космосе отпускают.

— Норма — не значит правильно, — ответил я тихо.

— Это значит… — сказала она. — Это значит, что мы не вытаскиваем тела из облака обломков ради твоего чувства вины.

Я сделал ещё один шаг по фрагменту корпуса.

— Я не из-за вины.

— Тогда из-за чего?

Я не сразу нашёл слова.

— Из-за возможности.

Она замолчала на секунду.

— Ты думаешь, если найдёшь её тело… —Каэла не договорила.

Мимо проплыл обрывок баннера. Ткань была яркой — слишком яркой для этого места. Весёлые цвета, праздничный шрифт, как с корпоративной вечеринки. По краям материал обуглился, но буквы всё ещё читались:

«Фарпост приветствует новых сотрудников Se…»

Оставшаяся часть слова исчезла вместе со станцией.