– А ты сможешь? – встрепенулась сестра. – Ничего не перепутаешь?

– Я, конечно, младше тебя, но всего на пару лет, – чуть язвительно напомнила Паула, – и читать, писать давно умею, и письма уже не раз отправляла. А то, что я зубодробительные названия веществ запомнить и выговорить не могу… Так ты же папину заявку записала… Справлюсь!

– Уверена? – уточнила Фло.

– А то! Кста-а-ати… Думаешь, ниссима Фали просветила на наш счет новых соседей перед отъездом? – поддразнила Паула сестру и насмешливо вздернула нос.

Та порывисто обняла ее и, чмокнув в щеку, заявила:

– Думаю, про нас эта склочница молчала, чтобы не спугнуть покупателей, а ты чудо! Спасибо!

– Да ладно! Чего уж там, – проворчала Паула и стала одеваться. – Не дай боги так поглупеть, влюбившись… – добавила она в сторону, тихонько, чтобы Флоранс не услышала.

О последнем можно было не беспокоиться. Фло была полностью поглощена разглядыванием улицы через щель в занавесках.

– Давай сюда свои бумажки, – приказала Паула, и сестра с готовностью вручила ей пухлый конверт и листок картона с заявкой отца.

Паула спешила к магографу и изо всех сил старалась не отвлекаться. Но получалось у нее из рук вон плохо. Весна чувствовалась даже в дымном воздухе Эстайбурга. Воробьи заливались соловьями. Ноги хотели танцевать, а не чинно вышагивать по пыльному тротуару. А самой Пауле хотелось взять огромную кисточку, побольше красок и раскрасить все, что встречается ей по пути, в цвета такие же яркие, как полосочки на ее митенках. Паула вытянула руку и полюбовалась бабулиной работой. Таких митенок не было ни у кого в городе. Да что там! Ни у кого в Соларии не было таких славных митенок!

Бабуля все видела в черно-белом цвете, но вязала цветные вещи. Для этого вся пряжа у нее была разложена по шкатулкам. Для каждого цвета – своя шкатулка. Все подписано, распределено по оттенкам… Бабуля подбирала цвета с математической точностью. Шарфы, свитера, шапки и перчатки выходили у нее очень гармоничными, можно даже сказать элегантными. Лишь для Паулы она вязала нечто особенное. Долгие месяцы бабуля собирала в холщовый мешок остатки нитей, маленькие клубочки, что оставались от заказов. Когда мешок наполнялся, она звала Паулу и снимала с нее мерки. Затем хорошенько встряхивала мешок, запускала в него руку, вытаскивала на свет божий моточек радуги и начинала вязать.

Паула сидела рядом и, подперев щеку рукой, наблюдала, как мелькают в ласковых натруженных руках спицы. Паула обожала эти мгновения! Ей казалось, что она видит не вязание очередного шарфа, а наблюдает за рождением концентрированного счастья. Самые чистые цвета в самых невероятных сочетаниях укладывались полоска за полоской, и в итоге Паула получала очередную пушистую радость.

Вот этот сиреневый цвет, что узкой полосой проходит по запястью, цвет, которым кичатся роскошные гиацинты, радуют изящные примулы и очаровательные анютины глазки, этот цвет гораздо больше подошел бы стенам магографа, чем то коричневато-серое убожество, которым их извозюкали неделю назад под предлогом косметического ремонта. Паула вздохнула. Муниципалитет всегда выбирает что попрактичнее, а не то, что порадостнее.

Паула достала из кармана конверт сестры и заявку отца и стала читать последнюю. Почерк у Флоранс был отличный, но название вещества трудновыговариваемым, не хватало еще опозориться, разбирая его по слогам.

– Юкка агавасае… – повторила Паула, зажмурившись и замирая перед входом на магограф.

Она была так поглощена заучиванием непонятных звуковых сочетаний, что не успела отскочить в сторону, когда дверь резко распахнулась и на пороге возник молодой человек, держащий перед собой стопку писем, коробок, свертков и пакетов.

Столкновение было неизбежно. Стук, писк, шлепок приземлившейся на попу Паулы и шелест разлетевшихся бумаг.

Давешний брюнет с тросточкой стоял на пороге магографа и ошалело хлопал глазами.

– Прошу прощения, нисса! С вами все в порядке? Где ваши родители? – затараторил он, бросаясь на помощь Пауле.

– Вы не виноваты. Я в полном порядке. Отец – на работе, мама – дома, – отчиталась Паула, отряхивая юбку от пыли.

– Они разрешают вам гулять без присмотра? – неодобрительно поджал губы брюнет.

«Зануда! Что Флоранс в нем нашла?» – подумала Паула, а вслух сказала:

– Во-первых, в пятнадцать лет перемещаться по родному кварталу можно и без сопровождения, а во-вторых, я не гуляю, я здесь по делу.

– Прошу прощения, нисса, – сверкнул смешинками в иссиня-черных глазах брюнет, – я обманулся вашим изящным телосложением и не сразу осознал, что имею дело с вполне взрослой и самостоятельной барышней. Не будет ли назойливостью с моей стороны предложить вам помощь? Может быть, проводить вас до дома? Я гощу у родителей, а они тоже с недавних пор живут в этом квартале. Так что мы, можно сказать, соседи.

Паула подумала, что с последним определением брюнет ошибся даже меньше, чем думает сам, и едва не прыснула, но сдержалась и, сохранив на лице маску чинной вежливости, заявила:

– Что вы, я справлюсь сама. Не стоит утруждаться! Тем более, что у вас и своих дел предостаточно, – и она широким жестом указала на разлетевшиеся свертки, коробочки и конверты.

– Ох! – хлопнул себя по лбу брюнет. – Родители затеяли ремонт. У прежней хозяйки дома был специфический вкус… Здесь каталоги, образцы, пробники. Это все непременно нужно собрать… Прошу меня простить!

И он принялся ловить свое добро. Ветер, до этой поры скучавший где-то под крышами, решил включиться в игру и стал с веселым шелестом гонять бумагу по мостовой. Паула пару мгновений полюбовалась на пируэты брюнета, потерла виски и подумала: «Не такой уж и зануда. У Флоранс неплохой вкус!»

– Ну не буду вам мешать, – произнесла Паула и, хихикнув, проскользнула внутрь магографа.

То, что где-то среди этих весело летающих свертков есть и её клочок картона с заявкой отца, Паула вспомнила, только подойдя к окошку магографистки.

Что же делать? Вернуться и поднять? Паула обернулась. Через широкие арочные окна было хорошо видно, как брюнет задорно скачет, пытаясь снять с дерева зацепившийся за ветку конверт.

Паула наморщила лоб. Что там было написано? Округлые буквы, выведенные рукой сестры, как наяву проступили перед ее мысленным взором.

– Добрый день, нисса Спаррой, – вежливо поздоровалась Паула с магографисткой.

Вздрогнув, та захлопнула книгу, которую увлеченно читала, и подняла взгляд на посетительницу.

– Здравствуй, Паула!

Лицо ниссы Спаррой осветилось искренней доброжелательной улыбкой.

– Ты по делу или поболтать?

– По делу, – подтвердила Паула.

На мгновение ей показалось, что радость ниссы Спаррой чуть померкла, но это было лишь на мгновение.

– Ну раз по делу, то я тебя внимательно слушаю, – заверила ее магографистка. – Что будем делать? Получать? Отправлять?

– Отправлять! Магограмму, – воскликнула Паула и протараторила: – Научная Академия Магии и Чародейства Соларии. Оранжерея. Заявка по договору № 2835. Три унции пыльцы Юкка агавасае.

– Хо! Вот это задачка! – хохотнула нисса Спаррой. – Давай теперь помедленнее.

Паула послушно повторила заявку отца, на последних словах чуть замялась, потерла виски и четко продиктовала:

– …три унции пыльцы Юка кас-са-ва.

– Готово! – кивнула нисса Спарой. – С тебя один сирейль и двадцать ниоклей.

Дверь магографа хлопнула и пропустила внутрь местного почтальона.

Паула дисциплинированно отсчитала требуемое количество монет, улыбнулась скромно притулившемуся со своей необъятной почтовой сумкой на стуле ниссу Дрейку и вышла на улицу. Там она еще некоторое время понаблюдала как брюнет, к этому времени уже закончивший скакать вокруг дерева, пытается атаковать водосточную трубу, и отправилась домой.

Дом встретил Паулу распахнутыми настежь дверьми и суматохой. Пока ее не было, маме стало плохо. Флоранс и бабуля успели вызвать врача из клиники и отца с работы. Теперь в доме толпились люди, все бегали и суетились. Только бабуля сидела в своем любимом кресле, покачивалась и сосредоточенно работала крючком.