Одно из наиболее емких и интересных определений «археологического горизонта», используемых сторонниками OMCS, звучит следующим образом: «Археологические горизонты — это короткие эпизоды интенсивного взаимодействия обществ, свидетельства которых остаются в археологических материалах… В случае с ольмеками представления и верования, адаптированные неольмекскими группами, находят отражение в форме и украшении сосудов, скульптуре, архитектуре, религиозной атрибутике, персональных регалиях и других элитных предметах…»^[305].

Выделяется два таких «горизонта»: раннеольмекский (1200/1150-900 гг. до н. э.), связанный с влиянием Сан-Лоренсо, и позднеольмекскии (850–500 гг. до н. э.), соответствующий расцвету Ла-Венты^[306]. По мнению большинства специалистов, именно торговля, а не завоевание, колонизация или религиозная экспансия, лежит в основе этих горизонтов. В рамках первого горизонта широкое распространение получили несколько форм сосудов и полые керамические фигурки, второй отмечен распространением характерных изделий из жадеита и серпентина, а также скульптурных и рельефных изображений.

Отметим, что оппоненты использования термина «ольмекские горизонты» для Мезоамерики считают набор включаемых в них признаков субъективным, поверхностным и, в ряде случаев, не имеющим никакого отношения к ольмекам.

«Горизонты — это археологические конструкции, основанные на немногих основных чертах, выбранных специалистами. Эти черты не отражают сложных социальных феноменов и как маркеры горизонтов отделены от социального контекста. Более того, по самой своей структуре, горизонты никогда не могут дать ответов на сложные вопросы о древних обществах…»^[307].

* * *

Вопросы остаются. Как и семь десятилетий назад ольмекские древности дают археологам, историкам, лингвистам и искусствоведам почву для интереснейшей теоретической дискуссии. Ее интенсивность и плодотворность напрямую зависят как от новых данных из нуклеарной зоны ольмекской культуры (район Мексиканского залива), так и от результатов археологических исследований в Мезоамерике в целом. Но какие бы открытия не принесли будущие исследования, все участники дискуссии сходятся в том, что ольмекская культура была ярким и своеобразным явлением в доколумбовой истории Мезоамерики. В той или иной форме достижения ольмекской культуры пережили своих создателей и составили то, что специалисты называют «ольмекским наследием» (Olmec Legacy)^[308].

«Ольмеки передали свое наследие последующим культурам, но равно как ребенок не является клоном своей матери, так и наследники Материнской Культуры не были копией ольмеков…»^[309].

Заключение

…Практически ничего не известно, на каком языке они говорили и как называли себя…

Майкл Ко

Рис. 139. Серпентиновая. фигурка с характерной для ольмекской иконографии деформацией головы и «гримасой-ягуара». Ла-Вента (по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959,'р. 213]).

Сегодня археология не может ответить на все вопросы о происхождении и содержании ольмекской культуры. Однако ее контуры и детали, скрытые в тумане тысячелетий, становятся все более различимы.

Впечатленные ярким художественным стилем новой неизвестной культуры археологи середины XX в. называли ольмеков «детьми ягуара» или «народом ягуара». Сегодня мы знаем, что наряду с ягуаром ольмеки использовали в своем многогранном искусстве образы самых разных представителей местной фауны — млекопитающих, рептилий, птиц, морских животных, насекомых. Однако именно оборотень-ягуар (получеловек-полузверь) остается визитной карточкой древних ольмеков, культура которых возникла в районе Мексиканского залива ок. 3,5 тыс. л. н.

Как и большинство мезоамериканских народов формативного периода, ольмеки в первую очередь были «народом маиса». Маис (кукуруза) стал основой раннеземледельческой культуры, обеспечил возможности разнообразного питания и в комплексе с другими растительными продуктами (маниокой, подсолнечником, бобами, перцем, пальмовыми орехами, какао и др.) способствовал росту населения, укрупнению многочисленных ольмекских поселений и, в конечном счете, возвышению таких центров, как Сан-Лоренсо и Ла-Вента. Символами маиса были насыщены ольмекские искусство и ритуалы.

Ольмеки жили в уникальной природно-экологической зоне — на островах и по берегам многочисленных рек, проток и лагун. Их в полной мере можно назвать «народом реки». Река приносила плодородный ил на маисовые поля и участки, она была важнейшей транспортной артерией в торговых отношениях и при доставке колоссальных каменных монументов от каменоломен, являлась источником добычи рыбы, моллюсков, черепах, крокодилов и водоплавающих птиц, связывала ольмекские поселения с соседними районами, а также с морем и обеспечивала ценными морепродуктами.

Ольмеки были «народом жадеита». Ни один народ последующих цивилизаций Мезоамерики, включая майя и астеков, не создал такого удивительного разнообразия произведений искусства из зеленых пород камня, как ольмеки. Доставленные за многие сотни километров от коренных источников серпентин и жадеит превращались в руках ольмекских мастеров в изумительные по красоте и совершенству обработки кельты и фигурки, маски и диадемы, серьги и подвески. Изделия из жадеита были символом богатства и могущества ольмекской элиты, атрибутами праздничных церемоний и погребальных ритуалов, непременной составляющей богатых жертвоприношений и посвятительных кладов, приоритетным предметом торговли с соседними культурами и районами.

Гипотезы о происхождении ольмекской культуры^[310]

Предположения о возможном возникновении ольмекской культуры и ее необычного художественно-архитектурного стиля в результате трансокеанских плаваний возникли еще XIX в. Уже в первой публикации Хосе Марии Мельгара о колоссальной каменной голове в Трес-Сапотес (1869 г.) прозвучала мысль об «эфиопском типе» лица скульптуры. Идею X. М. Мельгара поддержал Альфредо Чаверо (1887 г.), и затем т. н. «африканская», «эфиопская» и «древнеегипетская» версии происхождения ольмекской культуры продолжали появляться в самых разных публикациях и монографических исследованиях на протяжении всего XX в. (Г. Лоуренс, А. Вершинский, А. вон Витенау, Р. Джаразбов, И. Ван Сертима, и др.).

Другие исследователи (например, Дж. Грюнер) находили исток ольмекской культуры в Месопотамии и усматривали сходство ольмекских материалов с шумерскими и вавилонскими. Однако наиболее часто рассматривались и продолжают рассматриваться возможные связи Мезоамерики и шанского Китая. В качестве сходных черт, указывающих на появление китайских мореплавателей в Америке, упоминаются использование жадеита (в Китае — нефрита), культ кошачьих хищников, изображение драконов, богатые погребальные сооружения, использование охры, компас и другие элементы культуры и искусства. По мнению некоторых авторов, ольмекские фигурки, маски, антропоморфные кельты и украшения из жадеита настолько «серийны» (выполнены в пределах одних пропорций и стилистических особенностей), что это указывает либо на одного, либо на нескольких искусных мастеров (и их учеников). Таким «первомастером» и родоначальником «жадеитовой школы» мог быть участник путешествия группы или нескольких групп китайских мореплавателей в Мезоамерику.

Еще более конкретные указания на возникновение ольмекской культуры в результате появления в районе Мексиканского залива выходцев из Китая приводит в своих статьях и небольшой книге «Происхождение ольмекской цивилизации» М. Сюй. По его гипотезе, китайские мигранты оставили четкие следы своего присутствия в виде письменных свидетельств (иероглифов и групп иероглифов, всего ок. 150 знаков) на изделиях из жадеита, керамической посуде и монументальной скульптуре. В частности, в знаменитом кладе № 4 в Ла-Венте — композиции из 16 фигурок и 6 вертикально поставленных кельтов. Знаки на кельтах, по версии М. Сюя, поразительно совпадают с надписями на китайских бронзовых и костяных изделиях, относящихся к периоду 1600–1100 л. до н. э.