Памятник советской армии
Интенсивное строительство памятников советской армии и болгарским партизанам-коммунистам началось сразу же после конца Второй мировой войны и продолжалось вплоть до последних лет коммунистического режима. Задача заключалась в том, чтобы сформировать определенный тип общественного сознания и донести политическое сообщение о незыблемости режима. Майя Надкарни пишет:
«Для авторитарных режимов, памятники — ключевые элементы их “гегемонии репрезентации”, в которых знаки и символы не соответствует их буквальному значению, скорее их повсеместность означает неизменность самой системы»[9].
На более практическом уровне местные элиты усматривали в памятниках возможность повысить статус своего города — хотя бы символически. Таким образом, памятники — несмотря на предположение, что они будут обращаться к вечности, — в действительности на самый разный лад обращались к современникам[10].
Решение воздвигнуть памятник советской армии в центре Софии было принято Временным муниципальным правительством Софии в сентябре 1946 года. Мотивировка была такая: «За исключительные заслуги Красной армии и всего русского народа перед Болгарией»[11]. В 1949 году Совет министров подтвердил это решение и счел подходящим для памятника место под названием Княжеската градина (Княжеский парк, к тому времени переименованный в Парк на свободата, парк Свободы). Строительство началось в 1952 году. Участие в нем приняли ведущие архитекторы и скульпторы[76], что говорит о значимости проекта. Надпись на памятнике гласит: «Советской армии-освободительнице от благодарного болгарского народа». Памятник был открыт к 9 сентября 1954 года, в честь первой декады «власти народа» в Болгарии. Открывал памятник Вылко Червенков, возглавлявший государство и Болгарскую коммунистическую партию. Дата открытия была выбрана не случайно: режим стремился сделать главным «местом памяти» 9 сентября 1944 года (день, когда коммунисты взяли власть), а не 9 мая — День Победы.
Благодаря своей высоте памятник стал доминантой окружающего городского пространства: вокруг стояли пятиэтажки. Расположение в центре Софии задало его ритуальную многофункциональность. У памятника не только праздновали 9 мая — пионеры и комсомольцы проводили там свои торжественные мероприятия. По советской традиции, молодожены возлагали цветы к пьедесталу памятника в день свадьбы. Таким образом, памятник был ритуальным местом и центральным топосом политики памяти, проводимой режимом, и народ ее широко принимал.
Репрезентативность памятника породила споры вокруг его судьбы после 1989 года, или скорее можно сказать, что вокруг него сконцентрировались более масштабные споры о коммунистическом прошлом Болгарии. В ход были пущены два исключительно политизированных и поляризованных, практически исключающих друг друга нарратива недавнего прошлого: один видел в прошлом торжество тоталитарного режима и фокусировался на его преступлениях, а другой понимал его как попытку догоняющей модернизации и помещал режим в контекст общеевропейской антинацистской и антифашистской борьбы. Оба нарратива заимствовали свою легитимность из международных культур памяти, и оба были связаны со знаковыми памятными местами.
Памятник советской армии в Софии стал одним из таких мест: общее место памяти, но не место общей памяти[13], он имел значение для всех, но эти значения были разными. Как и многие другие памятники, с началом перемен он был мгновенно десакрализирован. Памятники стали покрываться граффити, и в то же время вокруг них разгорелись горячие споры, причем аргументация антикоммунистов, антифашистов и националистов заглушала позиции художников, защитников культурного наследия и градостроителей. Разрушение памятников рассматривалось как шаг к политическому и моральному катарсису, преодолению прошлого. Не менее громко звучали резоны противоположной стороны о том, что памятники коммунистического времени должны быть сохранены, — хотя и по разным соображениям. В то время как одни настаивали на восстановлении их сакральности, другие (в основном интеллектуалы, градостроители и представители творческих профессий) требовали изменить сам контекст и значение монументов.
В центре дебатов, наряду с мавзолеем Георгия Димитрова, оказались памятники советской армии в Софии и Пловдиве — как наиболее величественные. Они вызывали особое раздражение: подавляющим ощущением было то, что это не столько памятник павшим, сколько репрезентация культурного колониализма и политической субординации по отношению к СССР[14]. Выплеснувшись в СМИ, баталии стали еще более ожесточенными[15]: одна сторона выдвигала обвинения в варварстве и хулиганстве, другая же клеймила памятники как постыдное свидетельство иностранной оккупации. В феврале 1993 года антикоммунистическое большинство городского совета Софии проголосовало за перенос памятника советской армии. Но решение не было выполнено из-за общественного протеста[77][16], а также вмешательства российской дипломатии, что усилило негативное отношение к памятнику: казалось, что это символ продолжающегося российского имперского влияния. Последнее, но не менее важное обстоятельство: было не вполне ясно — чьей собственностью является памятник, а потому право софийского горсовета решать судьбу монумента ставилось под вопрос. Спустя несколько месяцев Кабинет министров принял решение оставить памятник на прежнем месте.
Невозможность сноса памятника породила многочисленные идеи в духе «изгнания призраков истории»[17]. Проекты по переосмыслению монумента — в равной мере это касается и памятника «Алеша» в Пловдиве — часто носили явный антикоммунистический и/или националистический характер. Например, согласно одному из предложений софийский памятник должен был превратиться в мемориал христианизации средневековой Болгарии, таким образом «отменяя» атеистическую политику коммунистов. Также были предложения включить памятник в музейный комплекс или арт-центр, убрав, таким образом, его с глаз долой. Кто-то выдвигал совсем ироничные проекты: например, инкорпорировать памятник в социалистический «Диснейленд» или скейт-парк, а «Алешу» задрапировать так, чтобы он напоминал бутылку из-под «кока-колы». Между тем страсти накалялись и, по сообщениям СМИ, в одном случае даже переросли в массовую драку у софийского памятника, произошедшую 9 мая 1994 года.
Согласно Николаю Вукову, разрушение мавзолея Георгия Димитрова в 1999 году символически положило конец дебатам вокруг памятников коммунистическому режиму: в качестве «горячих тем» они «сгорели дотла», став для большинства граждан частью повседневной рутины[18]. Многие памятники обветшали или были «присвоены» молодежью. Однако памятник советской армии был у всех на виду и имел слишком центральное положение, чтобы разделить ту же участь. Пожалуй, он стал самым явным исключением. С начала 2000-х сам памятник и пространство вокруг него стали площадкой «универсального назначения»: здесь проходили мероприятия не только политического и мемориального характера, но также, и даже по преимуществу, художественного, рекреационного, субкультурного и коммерческого. Однако за последние несколько лет, в противовес наблюдениям Вукова и прочих, спор возгорелся с новой силой и приобрел новые измерения.
20 января 2010 года была создана инициативная группа по демонтажу памятника[19]. В числе вошедших в нее оказались заметные политики правого толка, хотя группа позиционировала себя в качестве гражданской инициативы. Активисты вступили в переписку с различными институциями по поводу статуса памятника, инициировали правовые процедуры, «подхватывающие» решение горсовета Софии от 1993 года. Помимо прочего, группа провела несколько акций у памятника в 2011–2012 годах с тем, чтобы привлечь внимание к проблеме. Два мероприятия под названием «Стена пала, а памятник стоит» намекали на параллели с Берлинской стеной. Кроме того, обнаружилась любопытная тенденция: с точки зрения противников памятника, он ассоциировался в большей степени с коммунистическим прошлым и советским влиянием, нежели с победой над нацизмом. Публикации на сайте группы в основном продолжают поляризованный дискурс 1990-х, включая аргументы относительно иностранного, «антиболгарского», характера памятника[78]. В то же время в январе 2011 года молодежное движение «Че Гевара» организовало встречную акцию с целью защиты памятника. Эту позицию поддержала БСП и сопутствующие ей русофильские движения. Они тоже обозначили свою инициативу как неполитическую и настаивали на чисто гражданской репрезентации. Все опрошенные мной выступали в защиту памятника (некоторые из них довольно категорично — «Только через мой труп!»), говоря, что это — «история», «святое».
