Мартинес решил уходить из М–19 в ФАРК. Он бы и вообще не остался «в этих бандах», как Луис выразился, но это теперь единственный способ выжить для деревенского парня без кола и двора.

Они посмотрели тогда друг другу в глаза – Марио и Луис. И все стало ясно без слов – идея умерла.

– «Эмме»[11] уже не та, – заметил Луис.

В том же 1985 году М–19, EPL и ELN[12] и еще некоторые не столь значительные организации создали национальную партизанскую конфедерацию, а через два года к ним присоединилась и ФАРК и все вместе стали называться GCSB[13], но как их ни назови, а разочарование осталось.

У Санчеса была возможность жить хорошо. И он со спокойной душой забыл о М–19 и ФАРК и иже с ними. Но по всему выходило, что ненадолго…

– Так все-таки? – напомнила о себе Марго, включая небольшой обогреватель, стоящий около письменного стола. – Я же вижу, это твое. Ты ведь все решил для себя. Что тебя смущает?

Он не был красивой женщиной, но лукавить тоже умел.

– Я ничего не решил. И не собираюсь, – с нажимом сказал он. – Что? Сразу потеряла ко мне интерес? – усмешка скользнула по его губам. – Так я уйду. Никому не стану навязываться.

– Постой!

Но он уже выбежал, хлопнув дверью.

Город охватил его со всех сторон мокрыми стенами после дождя. От домов веяло сыростью. Холодный ветер парусил ветровкой Марио и лохматил его густые темно-каштановые волосы. Прищурив от ветра серые задумчивые глаза, он торопливо шел, не разбирая дороги. Вдруг оказался перед президентским дворцом.

На серой мокрой площади возвышались коричневые стены Паласио де Нариньо, знакомые с детства по учебникам истории. В красных киверах и куртках, в черных брюках и белых перчатках почетный караул сменялся. Ударяли лакированные башмаки по лужам.

Марио вдруг с тоской подумал, что станет предателем родины, которую успел полюбить. И тут же вспомнил о матери. Что бы она сказала, расскажи он ей о предложении Марго? Наверное, испугалась бы. Санчес усмехнулся, понимая, что все решил.

Пошел дождь, сильный, холодный. Натянув капюшон на самые глаза, Марио побрел по улице вверх. За ним увязался нищий в широких клетчатых драных штанах, одноглазый и уродливый. Санчес сунул ему деньги, хотя этот тип наверняка из профессиональных нищих, которых много в Боготе. В каждом районе местные знали своих настоящих бедняков и подавали только им, в чужих районах опасались нарваться на жуликов-попрошаек и держались покрепче за кошельки.

Марио долго шлялся по дождливому холодному городу, казавшемуся чужим. И вдруг неожиданно для самого себя очутился около дома Марго. Поднялся к квартире, отпер дверь своим ключом и тихонько прошел через теплую прихожую, оставляя на блестящем паркете мокрые следы. Остановился в дверном проеме, глядя на Марго.

Она сидела за круглым столом посередине комнаты и работала с документами. На носу у нее были очки, старившие Марго. Подняв глаза и глянув поверх стекол очков, она снова занялась бумагами, разложенными перед нею на столе.

Чтобы обратить на себя внимание, Марио стал читать стихи:

Он смотрел в окно поверх ее головы, произнося строки стихотворения, а она после первых же слов бросила документы и глядела на него пристально с непонятной тоской и болью во взгляде.

– Тебе придется тяжко, – наконец произнесла она после паузы. – Ты все взвесил? Обратно дороги не будет, mi cielito[14].

– Я знаю, mi amorcito[15], – отозвался Марио чуть насмешливо, пряча испуг за игривостью. Он сделал шаг и чувствовал себя так, словно шагнул в безвоздушное пространство из космического корабля. По сути и корабль-то был безопасен относительно, но все же иллюзия стабильности оставалась. Теперь развеялась и она.

– Ты напрасно так мандражируешь, – заметила она его состояние. – У нас на твой счет далеко идущие планы. Не думаю, что ФАРК для тебя это надолго.

– Давай только через неделю. Отец должен уехать на гастроли.

Марго улыбнулась.

– Все-таки ты мальчишка. Боишься его?

– Не хочу расстраивать. Пусть он узнает позже.

– Узнает ведь, – с сожалением заметила Марго.

Марио только покачал головой…

И проснулся на пляже в нескольких километрах от Пуэнт-Нуара, застигнутый дождем и здесь. Только тут он теплый. Дрему, во время которой Санчес продолжал размышлять, и сном-то назвать нельзя. Отдыха она не принесла. Только головную боль.

Воспоминания, кипевшие в его черепной коробке, тревожили, но не тем, что он хотел бы в них что-то изменить. Он вообще не склонен был сожалеть о чем-либо, кроме невозможности видеть тех людей, с которыми когда-либо сближался. Даже не столько видеться, сколько знать, что они живы, где-то спят, едят, существуют. Может быть, думают о нем. Это действовало на него умиротворяюще, такое знание. Мысли о матери покоя не приносили, только раздражение и беспокойство.

Он понял, что его разбудило, когда зазвонил мобильный телефон, и Марио увидел еще два не принятых звонка. Значит, эти звонки беспокоили его во сне.

– Слушаю, месье Гивар.

– Санчес, вам дозвониться слишком сложно. Уж поверьте. Вам не кажется, что быстрее будет найти другого телохранителя?

– Извините, месье Гивар, – это был один из постоянных клиентов, и Марио не собирался его упускать. – Я просто спал и не слышал. Немного приболел, но готов немедленно приехать.

– Что с вами, Санчес?

– Малярия. Но уже почти все в порядке. Когда я должен быть?

– Сейчас. Вопрос в том, когда вы сможете?

Марио взглянул на часы.

– Сорок минут, шеф.

– Поживее, Санчес, – проворчал Гивар.

Этот француз занимался марганцевой рудой, которую через порт Пуэнт-Нуара доставлял в Европу. Он владел несколькими кораблями, контейнеровозами и нефтеналивными. Гивар был очень богатым человеком, весь свой капитал заработал в Африке, но ненавидел этот континент вместе со всем, что его населяло, начиная с людей, кончая насекомыми и местными болезнями. Большую часть времени он проводил на своей вилле, законопатив двери и окна, чтобы никто не вполз и не влетел. Выходил крайне редко, предпочитая принимать партнеров по бизнесу дома или решая вопросы дистанционно.

На вилле он держал большой штат охраны – французов, которые работали у него вахтовым методом. Но в городе ему требовался человек, знающий обстановку, язык и все подводные течения. Колумбийца с лицензией профессионального телохранителя не рекомендовал только ленивый. Немногословный, этот долговязый парень внушал уважение своей абсолютной невозмутимостью и тем, как относились к нему аборигены. Только разговаривая с ним по телефону Гивар позволял себе властные интонации. А вот глядя в его серые холодные глаза, уже не решался говорить резко. Вот и сейчас Гивар встретил Санчеса в своей гостиной, встав из-за стола и подав ему руку для пожатия.