[D 1, 3]

Бодлер как поэт в «Сплине Парижа» [307]. «Одна из сущностных характеристик этой поэзии сводится к скуке в тумане, к смешению скуки и дымки (городские туманы); одним словом, это – сплин». Ibid. P. 184.

[D 1, 4]

Эмиль Тардье в 1903 году опубликовал в Париже книгу под названием «Скука» (L’ennui), в которой вся человеческая деятельность предстает тщетной попыткой избежать скуки, но в то же время всё, что было, есть и будет, показано как неистощимая подпитка этого чувства. Когда слышишь это, можно подумать, что перед тобой какой-то исполинский литературный монумент: aere perennius в честь taedium vitae римлян [308]. Но это лишь убогая самодовольная наука нового аптекаря Омэ, который всё великое, героизм героя и аскетизм святого, отдает в услужение своей скудоумной мещанской неудовлетворенности.

[D 1, 5]

«По возвращении из Италии, куда французы отправились отстаивать права французской короны на Миланское герцогство и Неаполитанское королевство, они не скрывали восхищения перед той изобретательностью, которую обнаружил итальянский гений в борьбе с невыносимой жарой; от восхищения галереями они перешли к подражанию. Дождливая погода этого Парижа, столь знаменитого своим грязными улицами, навела на мысль об опорах, колоннах, которые стали настоящим чудом стародавних времен. Так и появилась позднее Королевская площадь. Вот ведь странная вещь! При Наполеоне те же самые мотивы двигали строительством улиц Риволи, Кастильоне и знаменитой Колонной». Тюрбан таким же образом попал к нам из Египта. Le diable à Paris. II. P. 11–12 [309]. (Бальзак: «Что исчезает в Париже?») Сколько лет отделяет упомянутую вначале войну от Итальянской кампании Наполеона? И где находится эта Колонная улица?

[D 1, 6]

«Городские ливни породили эти авантюрные пространства». Убывающая магическая сила дождя. Плащ.

[D 1, 7]

Пыль в пассажах – вот на чем отыгрывается дождь. – При Луи-Филиппе пыль оседала даже на революциях. Когда молодой герцог Орлеанский «женился на принцессе Мекленбургской [310], было устроено большое празднество в знаменитом бальном зале, где проявились первые симптомы революции. Для торжества в честь молодоженов в зале пришлось прибрать: его нашли таким же, каким его оставила революция. На полу всё еще можно было увидеть следы военной пирушки: огарки свечей, разбитые бокалы, пробки от шампанского, растоптанные кокарды телохранителей и церемониальные ленты офицеров Фландрского полка». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 131 [311]. Историческая сцена становится элементом паноптикума. → Диорама → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 1]

«Он объясняет, что улица Гранж-Бательер является особенно пыльной, а на улице Рамюр можно страшно испачкаться». Louis Aragon. Le paysan de Paris. P. 88 [312].

[D 1а, 2]

Плюш как пылесборник. Тайна играющей на солнце пыли. Пыль и «гостиная». «После 1840 года появляется французская мягкая мебель, и с ней обивка, этот новый стиль, одерживает победу». Max von Boehn. Die Mode im XIX. Jahrhundert. S. 131 [313]. Другие вещи, поднимающие пыль: шлейфы платьев. «В одночасье вернулся настоящий шлейф, но чтобы избежать неудобств и не подметать им улицы, его теперь при движении придерживают и несут с помощью крючка и шнура». Friedrich Theodor Vischer. Mode und Zynismus. S. 12 [314]. → Пыль и задушенная перспектива →

[D 1а, 3]

Галерея термометра и Галерея барометра в пассаже Оперы.

[D 1а, 4]

Один фельетонист сороковых годов, занявшись как-то парижской погодой, отметил, что Корнель упомянул звезды только один раз (в «Сиде»), Расин написал слово «солнце» тоже всего раз; он утверждает, что звезды и цветы были открыты литературой в Америке – Шатобрианом и лишь затем прижились в Париже. (Victor Méry. Le climat de Paris. P. 12.) [315]

[D 1а, 5]

О некоторых непристойных образах: «Не веер, но именно зонт – изобретение, достойное эпохи монарха-национал-гвардейца. Зонт, который благоприятствует любовным фантазиям. Зонт, который служит скромным убежищем. Покрывало – крыша над островом Робинзона». John Grand-Carteret. Le décolleté et le retroussé. II. P. 56 [316].

[D 1а, 6]

«Только здесь, – говорит Кирико, – можно рисовать. Улицы обнаруживают такую градацию серого…»

[D 1а, 7]

Парижский климат напоминает Карусу [317] неаполитанское побережье в пору, когда дует сирокко.

[D 1а, 8]

Городская дождливая погода, хитроумно соблазняющая нас вернуться к грезам раннего детства, понятна лишь выросшему в большом городе. Дождь всё затушевывает, делает дни не только серыми, но и равномерными. С утра до вечера можно заниматься одним и тем же: играть в шахматы, читать, спорить, в то время как солнце, наоборот, оттеняет часы и отвергает мечтателя. Вот почему горожанину приходится хитрить с солнечными днями – прежде всего, очень рано вставать, как великие бездельники, портовые лодыри и бродяги: он должен быть на месте раньше солнца. Фердинанд Хардекопф, единственный настоящий декадент, которого произвела на свет Германия, в «Оде блаженному утру» [318], которую он посвятил Эмми Хеннингс много лет назад, открыл мечтателю лучшие способы защиты от солнечных дней.

[D 1а, 9]

«…придать этой пыли видимость плотности не иначе, как оросив ее кровью». Louis Veuillot. Les odeurs de Paris. Р. 12 [319].

[D 1а, 10]

Иные европейские города включают в свой ландшафт колоннаду; в Берлине же диктуют стиль городские ворота. Особенно замечательны ворота в старой Таможенной стене, достопамятные для меня синей открыткой с изображением площади Бель-Альянс ночью. Открытка была прозрачной, и если поднести ее к свету, все окна ее озарялись сиянием, в точности таким, какой струился от полной луны в небе.

[D 2, 1]

«Постройки нового Парижа восходят ко всем стилям; целому присуще некое единство, ибо все эти стили скучного вида, самого скучного вида, который определяется эмфатичностью и линейностью. Равняйсь! Смирно! Похоже, что Амфион этого города капрал… (Город прирастает кучами пышных, помпезных, колоссальных вещей: они скучны; он прорастает кучами вещей безобразных: они тоже скучны.) Огромные улицы, огромные здания, огромные водостоки – вся эта неумело скопированная или наспех придуманная физиономия несет на себе нечто такое, что отдает быстро сколоченным и не совсем законным состоянием. Они источают скуку». Veuillot. Les odeurs de Paris. P. 9 [320]. → Осман →

[D 2, 2]

Пельтан описывает визит к биржевому королю, миллионеру: «Когда я вошел во двор, толпа конюхов в красных жилетах была занята тем, что чистила полдюжины английских лошадей. Я поднялся по мраморной лестнице, над которой висел огромный позолоченный фонарь, и нашел в вестибюле камердинера, в белом галстуке и с крепкими икрами, который провел меня в большую галерею со стеклянной крышей – стены ее были сплошь украшены камелиями и тепличными растениями. В воздухе витало подобие таинственной скуки; при входе я сразу же ощутил дым, как при курении опиума. Дальше нужно было пройти между рядами жердей, на которых сидели попугаи из разных стран. Красные, синие, зеленые, серые, желтые и белые – все они, казалось, томились тоской по родине. В дальнем конце галереи, напротив камина в стиле ренессанс, стоял небольшой столик: хозяин завтракал… После того как я прождал четверть часа, он соизволил явиться <…> Он зевал, был вялым, казалось, вот-вот задремлет; он двигался как сомнамбула. Его усталость заражала и самые стены. Попугаи выглядели как его отрешенные мысли, явленные во плоти и пристроившиеся на жердочке…» → Интерьер → Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 104–105 [321].