[B 7, 8]

Следующий далее анализ моды, кстати, проливает свет на роль путешествий, которые стали модными у буржуа во второй половине века. «…Акцент раздражения всё больше сдвигается с его субстанциального центра к началу и концу. Это начинается с незначительных симптомов, например со всё более распространяющейся замены сигары папиросой, проявляется в жажде путешествий, которые делят год на множество коротких периодов с резкой акцентировкой прощаний и возвращений. <…> темп современной жизни свидетельствует не только о жажде быстрой смены качественных содержаний, но и о силе формальной привлекательности границы, начала и конца…» [212] Ibid. S. 41 [213].

[B 7a, 1]

Зиммель пишет, что мода «всегда носит классовый характер и мода высшего сословия всегда отличается от моды низшего, причем высшее сословие от нее сразу же отказывается, как только она начинает проникать в низшую сферу» [214]. Ibid. S. 32 [215].

[B 7a, 2]

«…быстрое изменение моды <…> приводит к тому, что мода не может быть связана с такими расходами <…> как раньше <…>. Здесь, следовательно, возникает своеобразный круг: чем быстрее меняется мода, тем дешевле должны становиться вещи; а чем дешевле они становятся, тем к более быстрому изменению моды они приглашают потребителей и принуждают производителей» [216]. Ibid. S. 58–59 [217].

[1B 7a, 3]

Фукс, комментируя объяснение моды у Йеринга: «Следует повториться, что интересы классового расслоения являются лишь одной из причин чрезвычайной переменчивости моды, но вторая – частая смена моды как следствие частнокапиталистического способа производства, который в интересах своей нормы прибыли должен постоянно увеличивать возможности сбыта, – в конечном итоге <…> не менее важна. Эту причину Йеринг совершенно не учел. Упустил он из виду и третью причину: эротически стимулирующие цели моды, которые лучше всего достигаются, когда эротическая соблазнительность модницы или модника поражает всякий раз по-новому. <…> Фр. Фишер, писавший о моде <…> за двадцать лет до Йеринга, еще не распознал тенденцию классового расслоения в формировании моды <…> с другой стороны, он осознал эротический аспект одежды». Eduard Fuchs. Illustrierte Sittengeschichte vom Mittelalter bis zur Gegenwart. Das bürgerliche Zeitalter. S. 53–54 [218].

[B 7a, 4]

Эдуард Фукс цитирует в «Иллюстрированной истории от Средневековья до современности» без указания страницы комментарий Фр. Фишера, который считает серый цвет мужской одежды символом «совершенно пресыщенного» мужского мира, его тусклости и вялости. («Буржуазная эпоха», дополнительный том: Das bürgerliche Zeitalter. Ergänzungsband. S. 56–57 [219].)

[B 8, 1]

«Недалекая и пагубная идея противопоставления углубленного познания способов производства <…>, умело реализуемой работы <…> импульсивному акту своеобычной чувствительности представляет собой одну из наиболее очевидных и одну из наиболее плачевных характеристик, запечатлевших легкомысленность и слабоволие романтической эпохи. Забота о том, чтобы произведение осталось во времени, постепенно сходила на нет и уступала место в умах людей желанию удивить: искусство было приговорено к такому режиму, который складывался из серии последовательных разрывов. На свет явился автоматизм произвола. Он стал императивом искусства, каковым ранее была традиция. Наконец, Мода, которая представляет собой высокочастотное изменение вкуса клиентуры, противопоставила свою характерную мобильность медленному формированию стилей, школ, великих имен. Но если сказать, что Мода берет на себя заботу о судьбах искусства, это значит признать, что здесь не обошлось без вмешательства коммерции». Paul Valéry. Pieces sur l’art. (Autour de Corot.) P. 187–188 [220].

[B 8, 2]

«Великая и заглавная революция была индийской. Потребовалось сочетание науки и искусства, чтобы непокорная, неблагодарная ткань – хлопок – могла претерпеть ежедневно столько замечательных трансформаций, а затем трансформировалась сама и стала доступной для бедняков. Прежде каждая женщина имела темно-синее или черное платье, которое она берегла и не стирала лет десять, чтобы сохранить подольше. Сегодня простой рабочий может предложить своей супруге замечательное цветастое платье по цене трудового дня. Весь этот женский люд, что радует нас на променадах многоцветной радугой, ходил прежде в трауре». J. Michelet. Le peuple. P. 80–81 [221].

[B 8, 3]

«Именно торговля одеждой, а не искусство, как прежде, создала прототип мужчины и женщины эпохи модерна <…>. Люди подражают манекенам, души создаются по образу и подобию тела». Henri Poiles. L’art du commerce [222]. Ср.: английская мужская мода и тики.

[B 8, 4]

«Можно подсчитать, что в Гармонии изменения моды и недостатки в пошиве платья будут приносить убытки примерно в 500 франков в год на человека, поскольку даже самый бедный из членов Гармонии имеет гардероб на все четыре времени года <…> В одежде и движимом имуществе вообще <…> Гармония стремится к бесконечному разнообразию, но при минимуме потребления <…> Благодаря высокому качеству товаров социальной индустрии каждый предмет мануфактурного производства… возводится в ранг предельного совершенства, в результате чего недвижимое имущество и одежда <…> переходят в разряд вечных» (Фурье). Цит. по: Armand et Maublanc. Fourier. P. 196, l98 [223].

[B 8a, 1]

«Эта тяга к модерну заходит так далеко, что Бодлер, равно как Бальзак, распространяют ее на самые никчемные детали моды и одежды. Оба примеряют эти детали на себя и преобразуют в моральные и философские вопросы, ибо они представляют непосредственную реальность, быть может, в самом остром, самом агрессивном, самом возбуждающем аспекте, но в то же время – в самом распространенном в жизни опыте». [Прим.] «Более того, у Бодлера эти задачи смыкаются с сущностной теорией Дендизма, которую он превращает в вопрос морали и самой модерности». Roger Caillois. Paris, mythe moderne. P. 692 [224].

[B 8a, 2]

«Великое событие! Элегантные дамы испытывают потребность увеличить объем зада. Быстро – тысячами – фабрики налаживают производство турнюров! <…> Но что такое простая безделица на достославных попах! Сущий пустячок <…> Долой накладные попы! Да здравствует кринолин! И вдруг весь цивилизованный мир превращается в мануфактуру передвигающихся колоколен. Почему прекрасный пол забыл о гарнитуре колокольчиков? <…> Мало занимать некое место, важно давать о себе знать шумом <…> Улица Бреда и предместье Сен-Жермен соревнуются в набожности, равно как в косметике и шиньонах. Почему не брать пример с Церкви! Вечерами орган и духовенство сбывают попеременно по стиху из псалмов. Элегантные дамы со своими колокольчиками могли бы на них равняться, слова и перезвон поддерживали бы поочередно искусство беседы». A. Blanqui. Critique sociale. (Le Luxe.) P. 83–84 [225]. – «Le luxe» – это полемика с индустрией роскоши.