[A 8а, 2]

«Второй этаж занят улицами-галереями <…> Вдоль главных путей они образуют улицы-салоны <…> Прочие галереи, не столь просторные, украшены намного скромнее. Они предназначены для розничных торговцев, которые выставляют свои товары таким образом, чтобы прохожие шли не вдоль магазина, а прямо внутри него». Ibid. P. 15–16 (из главы «Типовые дома») [119].

[A 8а, 3]

Приказчики. «В Париже их не менее 20 000 <…> Бо́льшая часть имеет классическое образование <…>; среди них встречаются художники и архитекторы, порвавшие с мастерскими; они извлекают чудесную выгоду из своих познаний <…> используя эти две ветви искусства для обустройства прилавков, а также для надлежащих проектов модных товаров и разработки новых направлений моды». Pierre Larousse. Grand dictionnaire universel du XIX siècle. P. 150 (статья «Приказчики») [120].

[A 9, 1]

«Чем руководствовался автор „Этюдов о нравах“ [121], выводя в художественном произведении портреты знаменитостей своего времени? Прежде всего, ему это доставляло удовольствие, в этом не приходится сомневаться <…> Здесь находится объяснение этих описаний. Но следовало бы поискать другую причину для некоторых прямых цитат, и мы не видим более подходящей, чем ярко выраженный вкус к рекламе. Бальзак одним из первых среди писателей ощутил силу рекламного объявления, а главное – силу скрытой рекламы <…> Тогда этой силы не понимали даже в газетах. Лишь изредка, ближе к полуночи, когда работники завершали набор номера, появлялись рекламодатели, чтобы вставить под колонку несколько строчек о пасте Реньо или Бразильской микстуре [122]. Газетная реклама такого рода была еще неизвестна. Еще более неизвестным оставался столь изобретательный прием, как цитата в романе <…> Не ошибемся, что поставщики услуг, о которых говорил Бальзак, принадлежали к его кругу <…> Никто так не осознал безграничную власть рекламы, как автор „Истории величия и падения Цезаря Бирото“ <…> Если у вас возникают сомнения в отношении умысла, достаточно будет рассмотреть эпитеты, которыми он награждает своих промышленников или их продукцию. Совершенно бесстыдно он пишет: знаменитая Викторина – Утехи, прославленный парикмахер, Штауб – самый знаменитый портной этого времени, Гей – достославный обувщик с улицы Мишодьер (дается точный адрес), кухня Роше дю Канкаль <…>, первого среди рестораторов Парижа <…>, то есть всего мира. Clouzot, Valensi. Le Paris de la Comédie humaine: Balzac et ses fournisseurs. P. 177–179 [123].

[A 9, 2]

Пассаж Веро-Дода связывает улицу Круа-де-Пети-Шан с улицей Жан-Жака Руссо. Там в своем салоне Кабе [124] проводил в 1840 году собрания. О царящем на них настроении пишет Мартен Надо: «Мемуары де Леонара, бывшего мальчика-каменщика». «В руках у него были полотенце и бритва, которыми он только что воспользовался. Нам показалось, он был рад, увидев, что мы были достойно одеты, имели серьезный вид. „А, господа! (он не сказал „граждане“), если бы противники вас увидели, то вы сразу бы обезоружили их критику, ваши костюмы, ваш внешний вид свидетельствуют о том, что вы исключительно благовоспитанные люди“». Цит. по: Charles Benoist. L’homme de 1848: II. P. 641–642 [125]. Характерно для Кабе: он считал, что рабочие не должны утруждать себя письмом.

[A 9, 3]

Улицы-салоны. «Самые широкие и лучше всего расположенные из них [улиц-галерей] отличались подобранным со вкусом убранством и роскошной обстановкой. Стены и потолки <…> были облицованы редким мрамором, расписаны золотом, кругом висели зеркала и картины; на окнах были восхитительные шторы и занавеси, вышитые чудесными рисунками; стулья, кресла, канапе <…> были выставлены для удобного отдыха уставших посетителей; наконец, предметы высокохудожественной мебели, старинные сундуки <…>, витрины, где выставлены напоказ разные редкости, <…> вазы с натуральными цветами, аквариумы с живыми рыбками, вольеры, населенные редкими птицами, дополняли убранство этих улиц-галерей, которые <…> вечерами освещались позолоченными канделябрами и хрустальными люстрами. Правительство стремилось к тому, чтобы улицы, принадлежавшие народу Парижа, превосходили своим великолепием салоны самых могущественных монархов. С утра улицы-галереи переходят в ведение обслуживающего персонала, который их проветривает, тщательно выметает, чистит, протирает, выбивает мягкую мебель, поддерживая повсюду безупречную чистоту. После чего в зависимости от времени года закрывают или оставляют открытыми окна, зажигают огонь или опускают шторы <…> Часам к девяти-десяти работы по уборке завершаются и посетители, которых почти не было до этого момента, наплывают в огромном количестве. Вход в галереи строго воспрещен всякому, кто неопрятно одет или обременен тяжелой ношей; здесь также запрещено курить и сплевывать». Tony Moilin. Paris en l’an 2000. P. 26–29 (из главы «Вид улиц-галерей») [126].

[A 9а, 1]

Магазины модных товаров держались за счет свободы торговли, которую гарантировал и охранял Наполеон I. Из всех этих магазинов, что прогремели к 1817 году: «Неубереженная красотка», «Хромой дьявол», «Железная маска», «Два китайских болванчика», – ни один не выжил. Большая часть из тех, что пришли им на смену при Луи-Филиппе, сгинули позднее, например «Бель Фермьер» и «Шоссе д’Отан», или были закрыты по бедности: «На углу», «Бедный дьявол». George d’Avenel. Le mécanisme de la vie moderne: I. P. 334 [127].

[A 9а, 2]

Редакция журнала Филипона [128] Caricature находилась в пассаже Веро-Дода.

[A 9а, 3]

Каирский пассаж. Заложен после возвращения Наполеона из Египта. Содержит некоторые египетские мотивы в барельефах: сфинксоподобные головы над входом и др. «Пассажи унылы, мрачны, на каждом шагу пересекают друг друга, что режет глаз. Похоже, они отведены под литографии и картонажные магазины, тогда как на соседней улице находятся мастерские по производству соломенных шляп, прохожие здесь в редкость». Elie Berthet. Rue et passage du Caire. P. 362 (из сборника Paris chez soi) [129].

[A 10, 1]

«В 1798–1799 годах Египетская экспедиция придала моде на шали небывалое значение. Ряд генералов экспедиционного корпуса, воспользовавшись близостью Индии, посылали своим супругам и любовницам кашемировые шали <…> С этого момента заболевание, которое можно было назвать кашемировой горячкой, получило широкое распространение, в период Консульства оно продолжало распространяться, то же самое и во времена Империи, приобретя беспрецедентные масштабы при Реставрации, достигнув колоссальных размеров при Июльском режиме и, наконец, обратившись сфинксом после Февральской революции 1848 года». A. Durand. Châles-Cachemires indiens et français. P. 139 (из сборника Paris chez soi) [130]. Содержит интервью с господином Мартеном, владельцем магазина «Из Индии» на улице Ришелье, 39; тот сообщает, что шали, которые раньше стоили от 1500 до 2000 франков, подешевели до 800–1000 франков.