Что ж, похоже, эта человечка с хорошим инстинктом. Она видит, что я прикован, но не верит глазам. Её сердце чует неладное. Страх за жизнь всегда сильнее здравого смысла. И поэтому я ждал, что эта напуганная маленькая пташка сейчас отшатнётся и в ужасе упорхнёт.

Но вместо этого она, судорожно вздохнув, повернула ключ и открыла дверь в камеру. Ступила внутрь с тем же видом, с каким безумцы бросаются с утёса – уверенные, что это единственный путь, который им остался.

Сердце у неё стучит всё быстрее – будто хочет вырваться и улететь прочь.

Её инстинкт вопит об опасности. Но пташка не улетает. Почему? Что заставляет её идти вперёд? Даже если её заставили прийти, страх за свою жизнь должен быть сильнее.

Странная человечка. Неправильная. Она вызывает во мне настороженное чувство и будто за сердцем что-то скребёт. Желудок стискивает острый голод. Но не от запаха принесённой еды, а от разлитых в воздухе вишнёвых нот. Вдруг иррационально хочется ощутить этот вкус и на языке.

Должно быть, я всё же сошёл с ума в этой проклятой темнице.

– …здравствуйте, – тем временем тихо произнесла эта напуганная пташка. – Принесла вам поесть.

Голос у неё был приятный. Шёлковый, чистый… даже прозрачный. Если она этим голосом будет читать молитвы, то, пожалуй, и правда можно уверовать. Но куда интереснее, каким он станет, когда эта пташка начнёт умолять сохранить ей жизнь.

Мои руки были прибиты к стене, но я уже слегка напряг их, проверяя, смогу ли сдёрнуть с гвоздей. Получалось, что смогу.

– И как, по-твоему, я должен это съесть? – спросил я, наблюдая за ней.

Пташка сглотнула ком. Нахмурила светлые брови.

– Я… я могла бы вас покормить, – прошептала она.

Усмешка искривила мои губы. Лязгнули цепи. Я бы вовсе рассмеялся, если бы был уверен, что не потеряю сознание от боли.

Ну да – засунуть яд врагу в глотку – самое верное и благое дело.

– У тебя сердечко колотится, как у испуганной пичужки, айла. Ещё и человек… Лучше улетай отсюда, пока крылышки целы.

– Н-но… вы должны поесть, – не унималась она. – Тут печёная репа и сухари…

Я оскалился.

Мой зверь снова толкнулся в груди. Что-то в человечке его беспокоило. Должно быть то, что она держит миску с ядом… Но мне на подобное плевать. Пусть эта красивая пташка спокойно доживёт свои дни… которых осталось мало.

Поэтому я сказал:

– Если приблизишься, откушу твои маленькие пальчики. Спорю, они будут повкуснее репы.

– …ваша раса ест человечину? – испуганно сжалась пташка.

Ну да, у волков ходят такие безумные слухи.

– Конечно. На завтрак и ужин. А ещё заражаем скверной через взгляд. Так что лучше беги.

Нормальная человечка уже бежала бы без оглядки.

Но эта нормальной не была.

Она хмурилась, кусала пухлые губы, дрожала, но не убегала. Меня это начало раздражать так же, как если бы моего зверя дёргали за хвост. При этом навязчивое желание ощутить на вкус эту вишнёвую пташку вернулось с новой силой. А ещё, невольно вызывало интерес то, что она выдерживала мой взгляд. Хотя даже мои воины не всегда это могли.

Она либо глупая. Либо…

– Пожалуйста, – тихо сказала пташка, выдохнув пар, – вы ведь голодны. Позвольте мне вас покормить… господин ирбис… Вам же от этого будет лучше.

Господин ирбис?

Так меня ещё не называли.

“Что ж, хочет покормить. Пусть попробует”, – подумал я, наблюдая через полуприкрытые веки, как маленькая человечка сделала ко мне шажок.

…

Никакую еду я принимать от неё не собирался. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Поэтому сорвал ладони с гвоздей и припугнул её так, чтобы она больше не появлялась. Но не подозревал, насколько упряма эта пташка…

Не знал, что она будет ходить ко мне изо дня в день. Снова и снова носить свою вонючую репу. А потом вовсе принесёт плед, который будет пахнуть ею. И даже какие-то лекарства. И будет рассказывать о том, как провела день, наполняя своим мягким голосом мёрзлое пространство камеры.

А потом однажды придёт раненая.

И я всё же приму еду из её рук.

И буду ждать её, постоянно прислушиваясь к звукам.

И стану вновь и вновь катать в уме царапающую мысль, а что – если ведьма она?

А спустя ещё несколько дней, вопьюсь в её сладкие мягкие губы поцелуем. А когда Кайрон (мой побратим, представитель клана оборотней, который считался почти вымершим) прилетит с хорошими новостями – я, как того требует кодекс бури, предложу ей выбор…

Уйти со мной и сохранить свою жизнь.

Или остаться в Обители и погибнуть.

И хотя эта странная человечка всегда смело шагала в темницу и безрассудно подходила к пленнику, которого боялась до дрожи. Но в этот раз она отшатнулась.

Бросилась наутёк.

А меня будто когтями за душу дёрнуло, до боли скрутило от острой тяги схватить её. Забросить на плечо. Забрать с собой. Послать в бездну принципы! Не давать пташке никакого выбора!

Должно быть, проклятая темница всё же свела меня с ума! Иначе почему я учуял на Элизе мой запах? Почему мой зверь рычит и мечется внутри?

Я знал ответ.

…потому, что столько дней только она спускалась ко мне во тьму.

Только её голос разбивал тишину. Только её глаза встречали мой взгляд.

Поэтому она забралась мне под кожу. Помутила разум.

Поэтому теперь я иррационально желал её удержать.

И если бы она помедлила лишь миг – я бы себя не удержал. Но Элиза этого мига не допустила. Сразу метнулась к дверям, и каблуки её ботинок застучали по каменным ступеням.

– Арх, какой будет приказ? – подал голос Кайрон, который видел всю эту сцену.

Усилием воли, я заставил себя отодвинуть мысли о глупой пташке и тяжело перевёл взгляд на побратима.

– Через сколько прибудет наш второй отряд?

– Через день-два.

Кивнув, я шагнул к стене с окном, положил руку на стылые камни. Энергия льда откликнулась, послушно прильнула к ладони. Как же я по ней скучал. Кровь побежала быстрее, согревая. Я скопил внутри много боли, и от этого моя магия бушевала мощью – боль была для неё розжигом. Так это работало с тех пор, как я смешал свою кровь со скверной.

Я подхватил нити энергий, накрутил на кулак, потянул.

Камни стены задрожали…

Значит, день-два и подкрепление придёт…

– Не будем рисковать, – вслух сказал я. – Припугнём, а потом дождёмся своих. Возьмём эту богадельню в осаду. А чтобы волки носа не высунули, пусть наши заклинатели поднимут бурю.

“А я им помогу”, – подумал я, формируя в пальцах заклинание и направляя его в стену. Пробивая кладку. Один слой, второй, третий… Камни тяжело летели внутрь. С грохотом удались об пол.

Ведьма, очевидно, уже научилась использовать силу. Но ничто не поможет ей сбежать… Через мою магию – её чёрная не пробьётся. Наоборот – от бессмысленных попыток она иссушится.

“Это нам на руку”, – подумал я, обращаясь в снежного барса. Шерсть покрыла тело, зверь довольно зарычал. Оттолкнувшись лапами, я выпрыгнул наружу – под открытое небо. На белый снег.

Который скоро будет залит алым.

Элиза

Церемониальный зал храма Ньяры был забит сёстрами и защитниками Обители. Воздух гудел от сотен голосов. В каменных чашах тревожно подрагивало пламя. На ступенях перед пустым троном Многоликого Бога громоздились подношения: ленты, клыки, краюхи хлеба и просто стеклянные бусины.

Казалось, каждый положил хоть что-то.

Все молили об одном…

О спасении.

Я покинула Дейвара всего три часа назад, и за это время размеренная жизнь Обители разбилась, превратившись в хаос. Солдаты не были готовы к внезапному налёту врагов. И хотя затем ирбисы отступили за стены, похоже, лишь для того, чтобы перегруппироваться и ударить снова.

Может, сегодня? Или завтра?

Все понимали – это случится. И Обитель не готова.

За арочными окнами бесновалась снежная буря – такая дикая, что ставни, укреплённые железом, дрожали под её натиском.