Создавая «Прерию», писатель, как известно, не утратил еще веры в то, что Америке под силу вернуться к благотворным нравственным принпипам, построить подлинно демократическое общество. Однако образ Буша, воспринятый в символическом плане, внушает читателю тревожное подозрение, что будущее принадлежит скваттерам. Эта мысль возникает из общего контекста романа, и прежде всего из соотношения характеров Буша и Кожаного Чулка. Казалось, много общего между ними: оба привыкли к общению с природой, оба мужественны, сильны, оба стремятся на Запад, так как не в силах переносить ограничения, налагаемые обществом на человека. Однако сходство здесь только внешнее, ибо в Буше воплощено все то, что неприемлемо для Кожаного Чулка. Натти Бампо не может жить в условиях «цивилизации» и «закона», поскольку они противоречат мудрости природы, высшему закону бога и стихийному гуманизму; Буш — потому, что ему тесно в рамках действующих социальных установлений: его жадность, хищнический инстинкт, страсть к обогащению, нравственный анархизм толкают его подальше от берегов Атлантики, в прерии, где он может развернуться, не считаясь ни с чем, кроме грубой силы. Кожаный Чулок отступает на Запад, Буш — наступает и завоевывает при этом не только прерию, но всю Америку.
Три романа о Кожаном Чулке, написанные Купером в 20‑е годы, образуют законченную трилогию. В начале 40‑х годов писатель прибавил к ней еще два романа — «Следопыт» и «Зверобой». Эти два романа органично вошли в серию как новые главы жизнеописания героя, «пропущенные» автором в трилогии.
Образ Кожаного Чулка — сложный сплав философских идеалов Просвещения, фольклорных и литературных традиций, характерных особенностей национальной американской истории и современной действительности, осмысленных в личностных нравственно — психологических категориях.
Диалектическая сложность образа Натти Бампо имеет трагическую природу. Вознамерившись предложить современникам нравственный образец, модель Нового Человека, Купер тут же показал его неизбежную обреченность. Трагизм судьбы куперовского героя очень точно подметил Горький, который писал о Кожаном Чулке: «Исследователь лесов и степей „Нового Света“, он проложил в них пути для людей, которые потом осудили его как преступника за то, что он нарушил их корыстные законы, непонятные его чувству свободы».
После семилетнего пребывания в Европе (1826–1833) взгляды Купера на современное состояние американского общества и перспективы его развития существенно, хотя и не радикально, переменились. Перемены эти были связаны как с европейским опытом писателя, так и с переменами в общественно — политической жизни США, вызвавшими определенные сдвиги в общественных нравах.
В 30‑е годы в творчестве Купера все резче звучит критика американских нравственных устоев, но одновременно в сознании писателя усиливаются консервативные тенденции. Язвительный и непримиримый критицизм составляет основной пафос сатирических романов «Моникины» и «До́ма». Первый из них — аллегорическая сатира, выдержанная совершенно в свифтовском духе и направленная преимущественно против политических нравов буржуазной Америки. Второй роман приближается по своей манере к сатирическим описаниям Диккенса и Теккерея, рисует картину жизни американского общества, каким его застал Купер по возвращении из Европы.
Нарастание консервативных тенденций в сознании Купера легко прослеживается в его публицистических сочинениях этих лет — в «Письме к соотечественникам» и в памфлете «Американский демократ». Свою позицию он сформулировал в одной парадоксальной фразе: «Истинный демократ консервативен: ему, слава богу, есть что защищать».
40‑е годы XIX в. были для Купера периодом нового взлета творческой активности. В это время он опубликовал около двух десятков романов и среди них «Следопыт», «Зверобой», «Колония на кратере», «Морские львы», «Два адмирала», трилогия о Литтлпейджах («Чертов палец», «Землемер» и «Краснокожие»). Эти книги с удовольствием читались современниками и не утратили популярности у читателей по сей день. Однако между ранним и поздним творчеством Купера есть существенная разница. В 20‑е годы писатель выступал как первооткрыватель и экспериментатор: он ставил новые проблемы, вводил в литературу новые жанры и т. д. Такое новаторство в его позднем творчестве почти отсутствует. Даже лучшее из написанного Купером в 40‑е годы грешит вторичностью.
Зрелый романтизм
Хронологические рамки зрелого американского романтизма размыты и условны, как условны границы любого историко — литературного явления. Вехой стал 1837 год. Именно в этом году Соединенные Штаты потряс новый экономический кризис, гораздо более серьезный, чем кризис 1819 г.; президент Джексон передал полномочия Мартину Ван Бюрену, и это было началом конца джексоновской демократии; примерно в то же время в Бостоне возник так называемый трансцендентальный клуб, а в Нью — Йорке — литературно — политическая группа, именовавшая себя «Молодая Америка»; У. Леггет начал издавать «Плейндилер» — один из самых радикальных демократических журналов того времени; О’Салливен приступил к выпуску «Демократического обозрения» («Демократик ревью»), которое полтора десятилетия было ведущим литературно — критическим изданием. В канун 1837 г. Эмерсон опубликовал свое крупнейшее философское сочинение — «Природа», сыгравшее неоценимую роль в эволюции американского романтического сознания; Готорн напечатал «Дважды рассказанные истории»; Эдгар По предложил издателям «Гротески и арабески». Иными словами, события 1836–1837 гг. существенно повлияли на развитие романтической идеологии и эстетики в США, определив специфический характер литературы зрелого романтизма.
Окончание периода значительно менее отчетливо. Кризис романтического сознания и романтической эстетики назревал постепенно. Одни писатели ощутили его раньше, другие — позже. В некоторых регионах романтическая идеология долго еще не сдавала позиций, в других — распад ее был скоротечен. Упадок романтизма приблизительно датируется второй половиной 50‑х годов XIX в., по истечении которых в США не появилось более ни одного великого романтического творения.
Литературная жизнь Соединенных Штатов в эпоху зрелого романтизма приобрела живость, динамику, размах, каких не знала прежде. Старшее поколение романтиков еще не ушло со сцены, а уже появились новые имена: Эмерсон, Торо, Уитьер, Лонгфелло, Лоуэлл, Холмс, Готорн, Мелвилл, Уитмен, По, Бичер — Стоу и десятки других, отчасти уже забытых сегодня. Неизмеримо выросло число литературных журналов, среди которых были издания, существенно содействовавшие развитию литературного дела в стране. Но дело, разумеется, не в количестве имен и названий.
Прежде всего отметим окончательное формирование и закрепление некоторых жанров, введенных в американский литературный обиход старшим поколением романтиков. Рассказ, повесть, «морской роман», исторический роман (в его американском варианте) обрели устойчивые эстетические параметры и заняли прочное место в американской литературе. Более того, некоторые из них получили теоретическое обоснование, например теория рассказа, созданная Эдгаром По, или теория романтического исторического повествования у Готорна. В историческом романе стремительно углублялась философская проблематика, интерес смещался к истории нравов.
Принципы «нового историзма» быстро распространились на все виды и жанры литературы, в том числе на поэзию и драму. Характерным примером здесь может служить творчество необыкновенно популярного поэта Г. У. Лонгфелло. В его исторических поэмах («Евангелина», 1847; «Сватовство Майлза Стэндиша», 1858) и «Новоанглийских трагедиях» («Джон Эндикотт» и «Джайлс Кори, фермер из Сэйлема»), над которыми он начал работать в 1856 г., исторические факты как таковые занимают весьма скромное место; история предстает преимущественно со стороны нравов и нравственности, трактуемых в свете этических понятий XIX в., и нередко обретает очертания легенды.
