Для литературы барокко характерно обостренное ощущение противоречивости мира и одновременно — стремление воспроизводить жизненные явления в их динамике, развитии, переходах (это относится не только к восприятию природы и изображению внутреннего мира человека, но у наиболее крупных писателей и к воссозданию процессов общественной жизни). Представители барокко охотно обращаются к теме непостоянства счастья, шаткости жизненных ценностей, всесилия рока и случая. Оптимизм людей эпохи Ренессанса, выдвинутый ими идеал гармонически развитой личности нередко сменяются у них пессимистической оценкой действительности, а восторженное преклонение перед человеком и его возможностями — подчеркиванием его двойственности, непоследовательности, испорченности; раскрытием вопиющего несоответствия между видимостью вещей и их сущностью; ощущением разорванности бытия, столкновения между началами телесным и духовным, между привязанностью к чувственной красоте мира и осознанием бренности земного бытия. При этом внутренняя антитетичность, характерная для барочного мировосприятия, дает о себе знать и тогда, когда тот или иной писатель, принадлежащий к этому направлению, непосредственно воплощает в своем творчестве лишь одно из противостоящих друг другу контрастных начал: будь то, скажем, героические миражи прециозной литературы или натуралистическая изнанка действительности, воспроизводимая в плутовских романах. Одна противоположность как бы подразумевает другую. Ощущение противоестественной, не укладывающейся в логические рамки привычных представлений хаотичности действительности находит выражение в склонности к созданию фантасмагорических и одновременно сатирических «видений» и «сновидений». Стремление запечатлеть режущие глаз парадоксы современной жизни в адекватной сложной, зашифрованной, но отточенной форме отличает консептизм, одно из основных течений испанской литературы XVII в., — явление, показательное для барокко.
Литературу барокко отличают, как правило, повышенная экспрессивность и тяготеющая к патетике эмоциональность (в аристократических вариантах барокко они принимают характер напыщенности и аффектации, за которыми скрывается, по существу, отсутствие подлинного чувства, суховатый и умозрительный расчет); стремление раскрепостить воображение, поразить и ошеломить читателя; пристрастие к пышной образности и метафористичности (временами к иносказанию и аллегории), основанных на сближении и сопоставлении как будто чуждых друг другу, далеко отстоящих явлений, к сочетанию иррационального и чувственного; тяга к динамике, диссонансам, игре контрастов, к причудливому смешению комического и трагического. В барочной прозе мы наблюдаем склонность к усложнению сюжета и замысловатому запутыванию интриги, к освещению одних и тех же событий в разных ракурсах, с позиций различных персонажей. Изобилие запутанных сюжетных поворотов, броских сценических эффектов, переплетение возвышенного и смешного, патетики и грубоватости отличают такой характерный для барочной драматургии жанр, как трагикомедия.
Характерное для литературы барокко пренебрежение к строгим правилам и многоликость развиваемых ею тенденций в течение длительного времени давали повод считать, что это направление в отличие от классицизма вообще не имеет собственной теории. Однако это не так. У литературы барокко есть свои примечательные теоретики. Среди них выделяются Грасиан в Испании и Тезауро в Италии. В своих трудах теоретики барокко развивают учение о «быстром разуме» как основе художественного творчества. Эстетическое познание, согласно Грасиану и Тезауро, по своей природе интуитивно и независимо от законов логики. Сущность «быстрого разума» состоит в способности при помощи метафоры связывать предметы и идеи как будто несовместимые и достигать этим эффекта неожиданности. Грасиан подчеркивает также роль иносказания и зашифрованности смысла в художественном произведении (настаивать на этом принципе его побуждают во многом соображения общественной предосторожности). Тезауро, проводя излюбленное писателями барокко сопоставление жизни с театром, требует от искусства впечатляющей и красочной декоративности. Оба теоретика ссылаются на авторитет Аристотеля, но в отличие от классицистов апеллируют не к его «Поэтике», а к его «Риторике».
Аналогичные тематические, образные и стилистические мотивы обретают вместе с тем у отдельных представителей литературы барокко несходное, а временами и прямо противоположное идейное звучание. В литературе барокко обозначаются различные течения.
Одним из основных общественных факторов, вызвавших кризис и распад ренессансного гуманизма, было неуклонное развитие буржуазных отношений и укрепление социальных сил, стимулирующих это развитие. Литература барокко нередко заключает в себе художественное преломление реакции на процесс укрепления буржуазии и на распространение насаждаемых ею умственных тенденций (рационализм, философия умеренности, трезвого смысла и разумного «здорового» эгоизма, мораль «золотой середины» и т. д.). Одно из поэтически наиболее выразительных проявлений такого рода реакции, внутреннего протеста против победы абсолютизма и преуспевания буржуазии и одновременно стремления противопоставить действительности, враждебной аристократической среде, некий идеальный, иллюзорный мир пасторальной мечты мы находим во французской литературе в романе д’Юрфе «Астрея».
Не следует, однако, думать, что подобная реакция исходила исключительно, если так можно сказать, «справа», от земельной аристократии или католиков — папистов и их идеологов. Она нередко содержала в себе и отзвуки настроений тех социальных сил, которые находились как бы «слева» от буржуазии, т. е. широких народных масс, прежде всего крестьянства, а временами и городской разночинной среды.
При этом в литературе барокко настроения народных кругов преломляются со всеми присущими их убеждениям противоречиями, иллюзиями, ограниченностью. Так, например, близкие к народно — плебейской среде мыслители и политические деятели того времени, предпринимая попытки противостоять буржуазным в своей основе тенденциям в развитии общественной жизни, настойчиво стремятся найти опору и поддержку, в частности, у дворянства и феодальной аристократии. Подтверждение этому мы находим во Франции — в гугенотском движении 10–20‑х годов XVII в., в период Фронды, в деятельности некоторых вольнодумцев первой половины столетия. Тип такого рода бунтаря — вольнодумца, соединяющего в себе ненависть к господствующему обществу и надежду обрести союзников среди аристократической верхушки, ярко запечатлен Сирано де Бержераком в образе Сеяна (трагедия «Смерть Агриппины», 1653). В другом случае мировосприятие, заметно выходящее за рамки буржуазных представлений, пробивается наружу сквозь оболочку традиционных, ортодоксальных религиозных верований (творчество Вондела, «Потерянный рай» Мильтона). Наконец, писатель, изображающий современную ему действительность с позиций угнетенных крестьянских масс, может заимствовать средства для воплощения своего замысла из «высокой», далекой от народного восприятия литературы (Гриммельсгаузен).
Решающее значение имеют, однако, не эти элементы непоследовательности. Важнее всего то, что в самых крупных произведениях, пронизанных в той или иной мере тенденциями барокко, в опосредованной форме, несмотря на все присущие им противоречия (острая внутренняя противоречивость, как уже отмечалось, нередко отличает писателей, творчество которых несет на себе печать этого художественного стиля), звучат отголоски настроений и чаяний народа, и в первую очередь крестьянских масс. Об этом свидетельствуют, например, «Трагические поэмы» Агриппы д’Обинье — произведение, в котором нашел отражение не только религиозный пафос воинствующего кальвинизма, но и протест народа против опустошения страны правящей верхушкой, в котором с потрясающей силой воспроизведены страдания крестьянства и созданы проникновенные образы крестьян — тружеников. Нечто сходное можно наблюдать и в «Потерянном рае» Мильтона. Поэт Мильтон пошел объективно заметно дальше Мильтона — идеолога пуританства. Поэтическая философия истории в «Потерянном рае», с ее гениальными озарениями и стихийной диалектикой, отразила не столько непримиримый, аскетический дух пуританства, сколько всемирно — исторический и общечеловеческий размах (а следовательно, и народные истоки) того общественного перелома, который произошел в Англии в середине XVII столетия.
