Глава 2. Греческая литература классического периода (V—IV вв. до н. э.). Поэзия
В. Н. Ярхо
Афинский полис в V—IV вв. до н. э.
В конце VI и в первые десятилетия V в. до н. э. внимание греческого мира все больше начинает привлекать Аттика — небольшая область на северо–востоке Средней Греции. Свержение в Афинах тирании Писистратидов и осуществление демократической реформы Клисфена (507) открыли новую страницу в истории Аттики и всей древнегреческой культуры. Центром ее в течение примерно двух столетий становятся Афины, и, таким образом, классический период древнегреческой литературы с полным правом может быть назван аттическим периодом.
Общественный смысл реформы Клисфена состоял в ликвидации пережитков родовой организации и окончательном оформлении полиса — гражданского коллектива, осознающего себя как нечто единое перед лицом эксплуатируемых рабов и негреческих племен и государств («варваров»). Разумеется, внутри Афинского государства оставались свои противоречия, и первые десятилетия V в. до н. э. отмечены вспышками острых социальных конфликтов, но в целом утвердившийся в Аттике государственный строй покоился на «совместной частной собственности активных граждан государства, вынужденных перед лицом рабов сохранять эту естественно возникшую форму ассоциации» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2‑е изд., т. 3, с. 21). Консолидация различных прослоек свободных афинян сделала возможными победы их сухопутного войска над персами при Марафоне (490 г. до н. э.) и объединенного греческого флота над превосходившими его морскими силами Ксеркса при Саламине (480 г. до н. э.).
Успешное завершение основного этапа греко–персидских войн позволило Афинам занять ведущее положение в тогдашнем греческом мире. Господство на море обеспечивало им непрерывный подвоз дешевого зерна из Причерноморья и экспорт исконных продуктов аттического земледелия и ремесла: оливкового масла, виноградного вина, расписных керамических изделий. Для афинян был широко открыт рынок дешевой рабской силы всего Эгейского моря и Ионийского побережья. Гегемония Афин в созданном во время войны Морском союзе привела к тому, что средства, поступавшие в союзную казну, могли быть обращены на огромное по размаху городское строительство, в котором были заняты сотни малоимущих граждан — ремесленников различных специальностей. На основе значительного роста производительных сил к середине V в. до н. э. в Афинах сложилось недолговечное классовое единство свободных граждан, стимулировавшее высший духовный расцвет Афинского города–государства.
Патриотический подъем, который переживали Афины в первой половине V в. до н. э., осмыслялся его современниками при тогдашнем уровне общественных отношений в религиозно- мифологических образах. Не только в историческом повествовании Геродота, впитавшем в себя фольклорную притчу и новеллу, поражение персидской монархии расценивалось как следствие кары богов, разгневанных непомерным величием персидских царей. Сам Фемистокл, трезвый и проницательный политик, организатор Саламинской победы, был уверен, что афиняне одержали ее благодаря покровительству или даже непосредственному вмешательству богов. При этом широкие массы все еще верили в старинных антропоморфных богов, всякие прорицания и приметы; в глазах же наиболее образованных и широко мыслящих афинян, знакомых с философией Ксенофана и Гераклита (ок. 544—480), божество принимало более отвлеченные очертания: его отождествляли с имманентно присущими природе и обществу порядком и закономерностью, а в боге видели строгого судью, неподкупно карающего всякое уклонение от норм и законов вечной справедливости. Впрочем, независимо от различий в уровне религиозных представлений афинская демократия в целом считала свое существование делом рук божества и видела в незыблемости традиционных установлений и этических норм гарантию своей долговечности; в этом коренился своеобразный консерватизм полисного мировоззрения.
Между тем внутри полиса зрели силы, которые должны были привести к кризису афинской демократии. Социальное расслоение, неизбежное в условиях всякого эксплуататорского строя, постепенно подтачивало основы «совместной частной собственности»: при номинальном равенстве граждан существовала все же огромная разница между богачом Никием, владевшим тысячей рабов, и каким- нибудь мелким землевладельцем, имевшим двух–трех рабов, с помощью которых он обрабатывал свой клочок земли. Государство старалось уравнять имущественные различия, возлагая на богатых граждан всякого рода материальные повинности (так называемые литургии) — оснащение военного корабля, оплату расходов по театральным постановкам и т. п., но представители рабовладельческой верхушки все больше тяготились этими обязательствами и искали способа избавиться от них.
Опасность подстерегала афинскую демократию и с другой стороны. По самому своему существу она предполагала развитие в каждом гражданине способности к самостоятельному суждению, чувства ответственности перед собой и согражданами, инициативы и творческих возможностей. «Мы сами обсуждаем наши действия или стараемся правильно оценить их, не считая речей чем–то вредным для дела, — говорит в «Истории» Фукидида вождь афинской демократии Перикл. — Превосходство наше состоит также в том, что мы обнаруживаем и величайшую отвагу и зрело обсуждаем задуманное предприятие; у прочих, наоборот, неведение вызывает отвагу, размышление — нерешительность». Но дебаты в народном собрании с неизбежным столкновением противоположных мнений, повороты во внешней политике, вызванные переменами сложившейся ситуации, порождали мысль об относительности существующих нравственных и правовых форм, выдвигали на первое место не слепую веру, а анализирующий разум. В философской мысли второй половины V в. до н. э. все настойчивее ощущаются рационалистические тенденции, стремление понять и объяснить мотивы поведения различных индивидуумов, составляющих гражданский коллектив. Едва ли не главную роль в этом процессе сыграли философы, известные под общим именем «софистов», т. е. «учителей мудрости», чьи интересы лежали преимущественно в области общественной практики человека. В своих учениях софисты отчетливо противопоставляли природу человека созданным им же самим законам, которые могут быть изменены по его собственному усмотрению. Устами одного из основоположников софистики — Протагора (ок. 485—415) — новое мировоззрение провозгласило «мерой всех вещей» не традиционные, неписаные, богами установленные нормы, а самого человека, свободного в своих действиях и ответственного только перед самим собой.
Хотя учение софистов возникло как закономерное следствие развития демократии, предполагавшей рост значения отдельной личности, практические выводы из него оказались чрезвычайно полезными для тех социальных прослоек полиса, которые все более тяготились своими обязательствами перед ним: тезис «человек — мера всех вещей» допускал возможность отрыва человека от общины, противопоставлял его коллективу, вносил в этику ощутимые элементы субъективизма и скептицизма по отношению к существующим нормам. Вопрос о соотношении поведения человека с традиционной полисной моралью и этикой становился в Афинах второй половины V в. до н. э. значительнейшей нравственной проблемой.
Этические вопросы оставались принадлежностью «чистой» теории до тех пор, пока Афины пользовались благами мира и преимуществами своего положения в Греции. Разразившаяся в 431 г. до н. э. Пелопоннесская война, в которой Афины и их союзники столкнулись с коалицией других греческих государств, возглавляемых Спартой, покончила со многими иллюзиями предшествующих десятилетий. В то время как афиняне, высаживаясь с кораблей, разоряли поля и пашни спартанцев, войско противника совершало набеги на аттическую землю, вынуждая многие тысячи земледельцев искать прибежища в Афинах и с болью в сердце наблюдать с городских стен за опустошением своих участков, вырубкой олив и виноградников. Ремесленники и торговцы богатели; крестьяне разорялись. Лучше всего чувствовали себя в такой обстановке политические авантюристы, которые, пользуясь военным азартом одних и бедственным положением других, наживались на войне, увеличивая свое состояние. Обрушившаяся на город в первые годы войны эпидемия чумы повергла афинян в полное уныние и сильно подорвала их веру в вечную благость богов; дельфийское жречество, сочувствовавшее консервативной Спарте и потому сулившее Афинам сплошные поражения, тоже не способствовало сохранению и укреплению веры в божественный промысел. Конечно, за неполные тридцать лет, пока шла Пелопоннесская война, афиняне знали годы передышки и временного подъема, не обходилось и без отдельных побед, но недолговечное классовое единство предвоенных лет было невозвратимо нарушено. Острые социальные и идеологические противоречия вскрылись с полной очевидностью, и даже неимоверное напряжение всех сил не смогло спасти Афины в 404 г. до н. э. от столь сокрушительного поражения, что под угрозой оказалось само существование демократического строя. Восстановленная к 401 г. демократия была уже мало чем похожа на свою предшественницу середины V в. до н. э.: ее социальная база — мелкие независимые землевладельцы — оказалась подорванной, традиционные моральные нормы — забытыми, вера в справедливость божественного управления миром никого больше не удовлетворяла.
