Японская литература хэйанского периода, особенно в X–XI вв., тесно связана с двором и аристократической средой. Несмотря на попытки конфуцианской реформы управления (ее полное проведение было невозможно из-за стойкости привилегий придворной аристократии), хэйанский двор был главным образом средоточием религиозного (синтоистского, отчасти и буддийского) эстетизированного ритуализма, местом пышного церемониала и утонченной светской жизни, включавшей многочисленные художественные развлечения, в том числе музыкальные турниры игры на кото, церемониальный обмен танка, занятия живописью и т. д. Находившиеся при дворе правительственные учреждения, включая дворцовую стражу, имели полусимволическое, чисто декоративное значение, так же как и придворные должности — синекуры. Император все больше превращался в распорядителя традиционных праздничных церемоний, знатока и ценителя светского этикета и традиционных искусств. Реальная же власть все больше сосредоточивалась в домах семейства Фудзивара, выдававших за императоров и принцев своих дочерей и выступавших в официальных ролях регентов или канцлеров.
На рубеже X–XI вв. вся полнота власти находилась в руках у Фудзивара Митинага (966—1027), выдавшего последовательно четырех дочерей за императоров (он тесть, дед и прадед нескольких из них). Именно при Митинага, также не отказывавшегося от «меценатства», создали свои произведения самые знаменитые писательницы — Мурасаки Сикибу и Сэй Сёнагон, бывшие придворными дамами у сменивших друг друга императриц (Садако и Акико), жен императора Итидзё (980—1011).
Буддизм стал в хэйанский период ведущей идеологической силой, но чрезвычайно мирно сосуществовал как с конфуцианством, элементами даосизма, космологией инь-ян, т. е. учениями, пришедшими из Китая, так и с чисто японским синтоизмом. Этот своеобразный симбиоз отразился и в «синкретизме» новых буддийских учений, распространившихся и господствовавших в Японии в эпоху Хэйан.
Это прежде всего сингон и тэндай, основанные в 806 г. Основателем сингон был Кукай (774–835; Кобо Дайси, посмертное имя), а основателем тэндай — Сайтё (Дэнге Дайси, 767–822).
Оба они учились в Китае и получили очень широкое образование. Кукаю приписывается изобретение одной из систем японского алфавита. Синкретизм тэндая и сингона выражается не только в известной ассимиляции синтоистского пантеона (боги синто как «защитники» буддизма или перевоплощение бодхисаттв) и элементов конфуцианства, но и в попытке синтеза различных направлений самого буддизма. Сингон сопоставляет низшие стадии процесса «просветления» с синтоизмом, конфуцианством, хинаяническим буддизмом, а тэндай трактует различные буддистские секты как ступени истинного знания, фокусированного якобы в «Лотосовой сутре».
Дзен-буддизм, сыгравший впоследствии столь важную роль в Японии, не был еще популярен в эпоху Хэйан сам по себе, но Сайтё включил в систему тэндай элементы дзен, с которыми он познакомился в Китае. Оба направления — махаянистского толка и отдали дань амидаизму (достижение рая будды Амитабхи ритуально-магическими средствами).
Согласно «Лотосовой сутре», каждый имеет в себе природу будды, а согласно космологии сингон, отчасти принимаемой и тэндай, все природные стихии и сознание воплощают космического будду Вайрочану; макрокосм и микрокосм, согласно общим воззрениям этих направлений, совпадают: в любой пылинке есть будда. Для буддизма эпохи Хэйан характерен отход от аскетизма периода Нара, ему свойствен большой интерес к государственной жизни и искусству (искусство может быть использовано как средство «просветления»). Все эти свойства (синкретизм, пантеизм, признание божественной искры в человеке, религиозная терпимость, эстетизм) японской национальной формы буддизма эпохи Хэйан были благоприятны для развития литературы и искусства и в какой-то мере по своей исторической роли сравнимы с элементами эмансипации человеческой личности от строго религиозной догматики в куртуазной культуре Западной Европы.
Соединение буддизма (идея сострадания ко всему живому, идея кармы, т. е. воздаяния за деяния в этой и прошлой жизни и т. д.), синтоизма (пантеизм, аграрная магия и культ природных сил) и отчасти конфуцианства (система правил поведения, источник позитивных знаний) составляет идеологическую основу хэйанской культуры. Представление о человеке как части природы и самый культ природы отражает контакт буддийских и синтоистских воззрений; от буддизма идет элегическое восприятие природы и человека. И буддизм, и синтоизм поддерживают в хэйанской культуре циклическую концепцию времени, образом которой является смена времен года, вечно ассоциирующаяся со сменой поколений, этапов в человеческой жизни и судьбе. Такая циклическая модель встречается гораздо реже в европейской средневековой литературе с ее пафосом личного утверждения рыцарских и христианских идеалов, что и определило свойственное ей линейное восприятие движения времени. На стыке синтоистского приятия жизни, жизнеутверждающего культа природы и буддийского меланхолического взгляда на неизбежное коловращение в мире создалась и основная эстетическая концепция хэйанской литературы, о чем уже упоминалось, выраженная знаменитой формулой моно-но-аварэ («очарование вещей»). «Аварэ» есть одновременно и «чарующий», «исключительный», и «печальный», «жалкий», т. е. достойный сожаления, сострадания.
Указанная формула предполагает известное сопричастие, связь между субъектом и объектом. Неизбежность кратковременности этой связи и изменчивости как объекта, так и субъекта — одна из причин меланхолии, свойственной японской литературе эпохи Хэйан; утонченный культ прекрасного неотделим от чувства его преходящести, неизбежной гибели в общем круговороте вещей и существ. В хэйанскую эпоху, особенно в конце X — начале XI в., когда культура достигла вершины, чувствительность (в смысле утонченной восприимчивости очарования вещей и людей) стала важнейшей чертой японской эстетики. Подобная чувствительность чужда европейской куртуазной литературе, так же как японской не известны идеалы рыцарства.
Хэйанская эпоха продолжает широко культивировать поэзию, но она ознаменована многообразным развитием повествовательной литературы, большей частью насыщенной стихами и стихотворными цитатами. Повествовательная литература выступает чаще всего под нейтральным названием «моногатари» (повесть). Наиболее архаичны и демократичны денки-моногатари (волшебные повести), восходящие к сказочным сюжетам. Позднее возникают ута-моногатари, т. е. повествования, постепенно разрастающиеся вокруг стихов как описания ситуаций возникновения тех или иных стихотворений.
Художественная проза начинает свое существование в IX в. с повести неизвестного автора «Такэтори моногатари» («Повесть о старике Такэтори»). Содержание этого произведения несложно: старый дровосек, по прозвищу дед Такэтори находит в стволе бамбука крошечную девочку. Ей дают имя Кагуя-химэ, что означает Блистающая дева, и действительно, она вырастает в невиданную красавицу, а к старику приходит богатство — в стволах бамбука он находит золото. К Кагуя-химэ сватаются женихи, но она задает им трудные задачи: достать ракушку-жуковинку, заговоренную шкурку крысы, камень-чашу из Индии, жемчужную ветку с горы Хорай. Ни один из женихов не способен выполнить требуемое, а когда является к красавице посланница самого императора, который хочет взять ее к себе во дворец, Кагуя-химэ раскрывает деду тайну своего появления: она жительница лунного мира и должна вскоре покинуть землю. Не помогают слезы старика и старухи, бессильна стража, расставленная императором, — лунные жители уносят девушку с собой.
В основе повести лежит сказочный мотив, и самый сюжет разработан в духе сказки: его отличают вымысел, фантастика. Так, вмешательством чудесных сил мотивируется неожиданное богатство старика Такэтори: ведь в реальной жизни скромный труд не приносит богатства. Но фантастический элемент в повести связан только с образом Кагуя-химэ, а остальные персонажи — старик и неудачливые женихи — это вполне реальные люди; все, что случается с женихами в их попытках добиться руки Кагуя-химэ, не выходит из круга обыденной действительности. Старик — простой крестьянин — и найденная им девушка противопоставлены знати. Дед Такэтори некорыстолюбив, отказывается от чинов и почестей, предлагаемых императором. В Кагуя-химэ воплотился народный идеал красоты и нравственности. Она, кроме того, проявляет мудрость и достоинство, умеет избавиться от знатных женихов, которые трусливы, бесчестны, неблагородны.
