В легенде об Искандаре кульминационный момент — встреча Искандара с брахманами. Именно эта легенда легла в основу великолепной социальной утопии о царстве справедливости на земле, о стране всеобщего равенства и труда в поэме «Искандар-наме» великого поэта из Ганджи (Азербайджан) Низами.

Этот рассказ приводится в «Шах-наме» непосредственно перед исторической частью. Далее оценка справедливости или несправедливости царей дается Фирдоуси как бы под углом зрения именно этой социальной утопии: заботится ли царь о благополучии своих сограждан, об их счастье и довольстве или он алчен, жаден и себялюбив.

Кульминационный пункт исторической части — восстание Маздака, оно наиболее органично связано с этой утопией. Описывая восстание Маздака, поэт показывает, что народ борется за свое счастье и равенство, а не просто мечтает о неведомом, утопическом царстве нищих брахманов в неведомых горах. Под предводительством Маздака у Фирдоуси выступают народные массы.

Восстание под водительством Маздака (в начале VI в.) было массовым народным движением, которое, распространившись не только в Иране, но и в Аравии и Армении, потрясло основы Сасанидского государства. Идеей этого движения было отрицание богатства и крупной собственности как главного зла в мире, как порождения Ахримана.

Дворцовые хронисты пытались умалить значение движения, изобразить его кратковременным эпизодом «смуты», а Маздака рисовали «обманщиком», «безумцем», «нечестивым совратителем». В пехлевийской литературе даже был роман «Маздак-намак» («Книга о Маздаке»), переведенный впоследствии на арабский язык и пользовавшийся известностью во времена Фирдоуси. Роман до нас не дошел, но заимствованное из него изображение Маздака, сохранившееся в трудах средневековых восточных авторов, передает достаточно полно тенденциозный, пасквильный характер романа. Бесспорно, что Фирдоуси мог пользоваться этим источником.

Вначале может показаться, что поэт придерживается официальной версии, когда пишет:

К Маздаку люди шли со всей державы,

Покинув правый путь, избрав неправый.

Однако переход с правого пути на неправый поэт изображает несколько неожиданным образом:

Не знал Кубад, как выбраться из мрака,

Услышал он добро в словах Маздака.

Он вопрошал — и получил ответ,

В душе Маздака он увидел свет.

С того пути, которым шли пророки,

Цари, вожди, мобедов круг высокий,

Свернул, Маздаку вняв, отважный шах,

Узнал он правды блеск в его речах!

Последователями Маздака Фирдоуси считает именно тех, «кто пищу добывал своим трудом». Поэт весьма выразительно показывает, что выступление Маздака было все более растущим массовым и неодолимым движением. В этом ярко раскрывается отношение поэта к самому учению Маздака о всеобщем социальном равенстве. Свое отношение поэт выразил по-разному: и характеристикой Маздака («Разумен, просвещен, исполнен благ»), резко противостоящей официальной версии, и гневным обличением коварной и жестокой расправы магов и власть имущих с Маздаком и его последователями. Характерно, что, говоря о Маздаке, Фирдоуси неоднократно употребляет наиболее положительные образы, понятия и слова, освященные древнеиранской традицией: «свет», «добро», «блеск», «вера».

Итак, в начале эпопеи изображено мифическое народное восстание Кавы, а в конце ее — исторически реальное восстание Маздака.

Конкретно и образно раскрыл Фирдоуси свою излюбленную идею борьбы Добра и Зла, непреложности победы Добра над Злом. Поэт, который ставил перед собой задачу художественным словом доказать законное право иранских царей на власть, пришел к выводу, что высший закон, высшее Добро — благо народа.

Анализ «Шах-наме» выявляет скрещивание в поэме двух линий: одна линия находит свое выражение в панегирике Аллаху и султану в начале эпопеи, в последовательной защите идеи законного монарха, в нередкой идеализации прошлого, в проповеди рыцарской этики.

Вторая проявляется в гимне разуму, в поэтизации доисламских народных преданий и легенд, в воссоздании средневековой социальной утопии — изображении страны имущественного равенства и справедливости, в сочувственном рассказе о восстании Маздака, в проповеди идеи «хорошего царя» и, наконец, в структуре поэмы: почти две трети ее посвящены вовсе не царям, к тому же часто изображаемым довольно жалкими, а популярнейшему в народе богатырю Рустаму и трагическому образу Сиявуша. Эпопея, которая начинается панегирическим посвящением султану Махмуду, завершается острой сатирой на него.

Рудаки стремился возродить древнюю иранскую традицию и многое сделал в этом отношении. У Фирдоуси вся его эпопея «Шах-наме» от начала и до конца (как об этом свидетельствует и одно из ее прежних названий: «Бастан-наме» — «Книга о старине») — открытое, демонстративное возрождение родной древней традиции в противовес мусульманской ортодоксии.

Рудаки первым в классической иранской поэзии «открыл» человеческую личность. Фирдоуси поднял на щит не обычную, а необыкновенную, сильную, героическую личность. В ней видит он свой этический и эстетический идеал. Но этим же определяется и его изобразительная манера, его универсализм в изображении человека.

Фирдоуси рисовал жизненные явления, природу и человека на двух уровнях — внешнем и внутреннем. Внешне в «Шах-наме» дано чисто эпическое изображение героев. Здесь поэт следует традициям народного эпоса, использует сложившиеся в народном представлении образы героев, известный круг событий, которые и определяют действие. Вместе с тем в «Шах-наме» заметна склонность к драматическому изображению: в великолепных, своеобразных диалогах раскрывается душевное состояние героев.

Рустам — вполне традиционный эпический герой с раз и навсегда данными чертами характера. Однако в его переживаниях, в его поступках немало драматизма (например, поединок с сыном). А Сиявуш — уже трагический герой.

Живописание на двух уровнях, характерное для эстетики Фирдоуси, последовательно применяется им и в отдельных эпизодах, и обычно даже в отдельных строфах, содержащих художественную деталь или сентенцию: внешнее дается подробно, внутреннее — лаконично, с тем чтобы читатель смог сам мысленно воспроизвести помыслы и переживания героев. Это именно такое раскрытие и оболочки, и сути явления, и ситуации, которое предоставляет возможность «соавторства» мыслящему читателю.

Наряду с поэзией рано стал складываться и дидактический жанр художественной прозы, например «Синдбад-наме» Абу-ль-Фавариса Канаризи, написанная в 950 г. Ранняя проза представлена главным образом переводом — переработкой большого исторического свода ат-Табари (иранца, писавшего по-арабски) на язык фарси, осуществленной саманидским везиром Балами в X в., а также комментированным переводом на фарси Корана.

Если зарождение и становление литературы на языке фарси происходило в Хорасане и на территории Средней Азии, то в Западном Иране новый литературный язык распространился лишь с начала X в., что связано главным образом с запоздалым развитием здесь антихалифатского освободительного движения. Первые самостоятельные государства в Западном Иране — Зияридское и Буидское — укрепились только в 30-х годах X в. Столицы новых правителей в Гургане, Рее, Исфахане, Ширазе превратились в центры культурной жизни при традиционном господстве арабского языка. Вначале в Западном Иране в отличие от Хорасана арабскому языку был противопоставлен не фарси, а близкородственный ему табари (древний мазендеранский), и первые неарабские литературные произведения писались на табари.

О творчестве западноиранских поэтов этого времени можно судить лишь по весьма скудному количеству сохранившихся стихов. Эти стихи являются образцами придворной гедонистической и хвалебной поэзии. От произведений восточноиранского круга они отличаются большей изысканностью, усложненностью поэтической формы.