Мысли Бабирханова были противоречивы, обрывисты, наскакивали друг на дружку, мешая сосредоточиться на одной, главной. Нет, он не думал об объявленном выговоре, — он его не пугал. Прошло уже несколько дней, и Бабирханов свыкся с несправедливым для него решением товарищеского суда. Тот неприятный последний разговор с Эсмирой тоже не был причиной подавленного настроения. Беспокоило его совсем другое. Мама!

Бабирханов часто вспоминал отдельные эпизоды детства. Помнил, как все ребятишки детского сада с визгом и воем бросались в объятия задержавшихся с работы родителей, целовали их, ласкали. Сам он всегда почему-то сдерживался. За все годы он всего раза три поцеловал свою мать. Словно боялся хоть чуточку выплеснуть безграничное море сыновней нежности. Порой родственники упрекали его — она же твоя мать, а ты почему-то не обнимаешь, не поцелуешь. Не любишь, что ли, маму? Бабирханов прекрасно помнил, как отворачивался в детстве после таких упреков. Слезы обиды на взрослых и умиления к матери душили его, застилали ему глаза, он нередко лишался дара речи и, пытаясь скрыть свое состояние, немедленно покидал окружавшее его общество.

Бабирханов глубоко вздохнул и потянулся за сигаретой. Закурил, снова откинувшись на подушку дивана. Воспоминания, нахлынувшие на него, мешали в выборе решения…

Мысленно представил себе Эсмиру, целующуюся с кем-то. Вот этот кто-то обнимает ее, прижимает к себе. А она не то что не противится, наоборот, еще больше кокетничает.

Он чуть не задохнулся. Порывисто встал, выбежал в ванную, умылся. Вода несколько освежила его. Открыл дверцу холодильника и с неудовлетворением заметил, что он пуст. На столе валялись полузасохшие корочки хлеба, пустые банки из-под консервов и шпрот, кусочки затвердевшего сыра, недопитая бутылка пива. Пыль толстым слоем покрывала поверхность давно нечищенной мебели. Хотелось есть.

Щелкнул замок на входной двери, и в квартиру уверенными шагами вошла Лала. Она, вероятно, не думала застать мужа дома. Несколько секунд муж и жена молча смотрели друг на друга.

— Чего пришла? — грубо отвернулся Бабирханов.

— В этой квартире один угол мой, — жестко ответила она.

— Пятый угол.

— У меня есть дочь. А ты — как знаешь.

Бабирханов повернулся.

— Я тебя спрашиваю — зачем ты пришла?

— А я тебе повторяю — в этой квартире один угол мой.

— Ну, тогда уйду я.

— Скатертью дорожка. — Лала была бесстрастна.

— Зачем же тогда уходила?

— Дала тебе очухаться.

— Еще не успел.

Лала взвинтилась.

— Ребенка было жалко, — с ненавистью сказала она. — Два месяца девочка мучилась. Днем маялась, не находила себе места. Ночами долго не засыпала. Да это и понятно — не своя постель. И все время спрашивала — когда за нами придет папа? А папе, видите ли, некогда. У него любовь.

— Болтаешь, что взбредет в голову, — уклонился Бабирханов.

Ответ мужа подстегнул ее.

— А эта сегодня еще и поздоровалась со мной. Мразь… На чужих мужиков зарится. Чувствуется — помани пальцем — тут же прибежит.

— Перестань. Не заводись.

Немного поостыв, Лала уже спокойно, но решительно сказала:

— Я расскажу о твоей любви. Всем расскажу. И родным, и близким, и соседям. Опозорю и тебя, и ее. Вот увидишь.

— Она хорошенькая, вот ты и бесишься.

— Чего? — сделала гримасу Лала. — Хорошенькая? Да что в ней хорошего? Черная, как сажа. Костлявая, как баба-яга, как палка.

— Как чернослив. А сухие дрова жарче горят.

Она бросила на него угрожающий взгляд.

— Негодяй, ты опять издеваешься?

— Я не издеваюсь. Я просто констатирую факт. — Муж был невозмутим.

Лала отошла от стола, швырнув свою сумку на пол.

— Какая же я дура, — страдальчески произнесла она, — что согласилась на обмен. Теперь мучайся. Но так дальше не будет! Собирай документы для развода! Потом смотри себе на кого угодно и сколько угодно. Мне решительно наплевать!

Бабирханов подлил масла в огонь.

— Я обратил на нее внимание. Она действительно очень нежная. Заметил — она аккуратная, чистоплотная. Дети у нее всегда ухоженные. Сама очень опрятная.

Лала нервно усмехнулась.

— Если я намалююсь столько же, буду не хуже. Дурак ты. Ничего не понимаешь в женщинах.

— Она, между прочим, намного благороднее. Она…

Он не успел договорить. Лала кинулась на него, пытаясь ударить, закрыть ему рот.

— Откуда ты знаешь, что она благороднее? — задыхаясь от ненависти, прошептала она. — А? Ты с ней водишься, мерзавец, кровопийца?

Лала отошла от него.

— Да ну тебя, я с тобой жить не буду.

— Можно подумать, я прошу тебя об этом. И слушай теперь меня. — Он подошел к жене и посмотрел ей в глаза. — Я ее полюбил. Тебе ясно? Я женюсь на ней. Потому что люблю. Потому что не могу без нее.

— Бессовестный ты. А у тебя же дочь растет.

— Я люблю ее, — просто сказал Бабирханов.

— Этого мало, — затеплилась надежда, — у нее двое детей.

— Это не имеет значения.

С минуту Лала неподвижно стояла посреди комнаты. Затем она вскинула руки и громко зарыдала.

— О господи, что я слышу? Почему я живу? Он любит ее! Я не хочу больше жить! Не хочу, не хочу!.. — Она бросилась к столу, схватила нож. — Я не хочу больше жить…

В следующую минуту Бабирханов, не помня себя, подскочил к ней, вырвал нож. Лала упала на диван. Вдруг в комнату вошел отец и, увидев нож в руке сына, быстро подошел к нему и нанес звонкую пощечину.

— Этого еще не хватало. Мой сын замахивается ножом! Ты что, совсем свихнулся?

Сын тупо уставился на отца.

— Ты, ты… ничего не понимаешь.

— Вижу, вижу, — в тон отвечал отец, — выучился. Куда уж нам старикам. Ведь нам было некогда учиться, война шла. Полагал, будет сын, обязательно выучится. И за себя, и за отца. А он с ножом…

— Это я виновата, папа, — всхлипнула Лала. — Я! И поэтому не хочу больше жить.

Старик насупился и грозно перевел взгляд на сына.

— Из-за той женщины? Из-за Эсмиры?

— Не надо так о ней, — попросил Бабирханов.

Старик хмыкнул.

— Он просит. Видели? Я молчу месяц, молчу три, молчу год. В чем дело? Неужели эта женщина так вскружила тебе голову? Ты, дочка, извини, но я должен поговорить с ним.

Лала молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.

— Папа, я прошу тебя, давай оставим этот разговор.

— Ну уж нет! Терпел, терпел, а вот больше, извини, не могу. Выкладывай! Ты встречаешься с ней? — Отец уселся перед сыном.

— Нет.

— Лжешь! Не верю!

— Честное слово. Нет.

— Контакты?

— Только телефонные разговоры.

Отец промолчал.

— Хитро задумано, — сказал он после паузы, — с дальним прицелом.

— Прошу тебя, не смей.

— Да еще как посмею! — вскричал он. — Разваливается семья, а я не смей! Вот что я тебе скажу — с завтрашнего дня я переезжаю жить к сестре. И буду жить там до тех пор, пока ты не утрясешь весь этот сыр-бор.

— Мне очень тяжело, папа. Поверь мне. Я люблю ее.

Отец презрительно оглядел его с головы до ног.

— А совесть у тебя есть? У тебя такая дочь, моя ненаглядная Светочка. Единственная внучка от троих детей, двое из которых тоже могли бы быть семейными и иметь своих детей. Теперь ты и ее хочешь отобрать у меня? Тогда ты деспот, а не сын.

Бабирханов подошел к отцу, тронул его за рукав.

— Пап, и ты мне дорог, и Светочка, но Лале я не верю. Не верю в ее искренность.

— Потому что поверил этой самой, — несокрушимо ответил старик.

— Дело не в этом.

— Нет, — упрямо возразил отец, — именно в этом. Я прожил жизнь, поэтому не спорь. И соседи. Мне неловко становится, когда они здороваются со мной. Почти у всех в глазах немой вопрос — чем все кончится? А я готов провалиться сквозь землю, но только не чувствовать этого вопроса.

— Тогда лучше провалиться мне.

— Это не ответ. Подумай, как все устроить и помириться с Лалой. Знаю, Лала — не конфетка. Вспыльчивая, раздражительная. А мне кажется, все из-за меня. Видно, зря мы съехались. Думаю, я вам в тягость. Без меня вы жили лучше, не скандалили.