Убедительность тона смирила молодую царицу.

— Будь ты, — сказала она тихо и опустила голову. — Все равно больше некому.

У Эйе перехватило дыхание. Неужели мечта может осуществиться?

— Для этого, — глухо ответил он, не слыша собственного голоса, — ты должна объявить меня своим мужем.

Она медленно подняла голову и посмотрела на верховного жреца.

— Только для престижа могущественного Египта, — прошептала она и скрепила своей печатью глиняную табличку, которую предусмотрительно прихватил с собой Эйе. — Обещай, что никогда не воспользуешься правами мужа.

— Обещаю, — пылко воскликнул Эйе.

— И Маи почему-то уехал, — грустно сказала она.

— Маи? — приятно удивился новый фараон.

— К сыну. Сказал, что устал очень. Приедет только на один день, к похоронам, и снова уедет. Поэтому только тебе я доверяю Египет. Тутанхамон должен быть похоронен роскошней Сменхкара.

— И богаче самого богатого фараона в истории страны.

Анхеспаамон недоверчиво глянула на него, шумно перевела дыхание, встала. Затем они молча двинулись по дорожке, ведущей к дворцу, мимо оголенных фруктовых и финиковых деревьев, навстречу неизвестному будущему.

ОДИНОЧЕСТВО ВДВОЕМ

Повесть

Апрельский дождь — не осенний, но тоже не без капель грусти. Раздумчив, нерешителен этот предвестник тепла — то замирающий, то начинающийся снова. Придавленному страданиями, обремененному непосильными заботами человеку этот мелкий дождь может казаться слезами, не скатившимися с глаз отверженных. И не только судьбой, но и теми жизненными обстоятельствами, которые привели их в сегодня такими.

Бабирханов шел быстро. Он спешил домой поделиться радостной вестью. Наконец-то! Сегодня бюро по обмену жилплощади решило его вопрос положительно. Обмен состоялся. Скоро он, его жена и дочь съедутся в трехкомнатной квартире с его пожилым отцом и больной сестрой.

Как он ждал этого дня!

Процесс обмена длился мучительно долго — почти семь месяцев. Вспоминая об этом, Бабирханов утешал себя мыслью — другой на его месте едва справился бы за два года. Каждый документ, затребованный горжилобменом, стоил нескольких недель усилий, нервотрепки, неимоверной выдержки, упрямой стойкости. Домой он нередко приходил с головными болями: не помогал и пенталгин.

Собственно, все началось с первого дня, когда он, его отец и меняющие с ними жилплощадь сдавали документы в бюро.

— Все в порядке, — сказала инспектор, немолодая, ярко накрашенная женщина. — Теперь паспорта и метрики несовершеннолетних.

Один за другим она просматривала удостоверения личности и вдруг остановилась на паспорте сестры Бабирханова.

— Кто это?

— Моя сестра.

— Вижу, что сестра. А где она?

— Дома. Где же ей быть?

— Нужно и ее присутствие.

— Но она больная и прийти не сможет.

— Больная? — инспектор удовлетворенно вскинула брови. — Я так и поняла. Больная душевно?

Бабирханов замялся. Ему было как-то неловко признать при посторонних, что это именно так.

— Да. Душевнобольная.

— Да, вижу. Вот регистрационный номер диспансера.

— И как теперь быть? — спросил Бабирханов-старший.

— А это значит, что документы я у вас не приму. У вас есть душевнобольной человек. Необходимо взять справку из диспансера, которая смогла бы подтвердить ее дееспособность.

— А если она недееспособна?

— Тогда кто-то из вас, отец или брат, должен официально стать ее опекуном.

Бабирханов чуть не задохнулся от неожиданности. Он понимал — сбор этих документов займет месяцы. А Беляковы спешили разъехаться — не ладили меж собой жены двух братьев, проживавшие в трехкомнатной квартире со своими малолетними детьми.

— Мы отблагодарим вас, если ускорите наш обмен. — Это Беляков.

— Что вы, что вы, — испуганно всплеснула руками инспектор, — какие еще благодарности. Меня засудят без этой бумаги.

…Бабирханов вызвал лифт и поднялся на седьмой этаж. Открыл дверь своим ключом, вошел, разделся.

Жена должна быть к четырем. Если задержится, значит, сразу пошла в ясли, за дочкой.

Он улегся на диване, закурил…

…В диспансере ему сказали, что дее- или недееспособность определяет народный суд в присутствии медицинского эксперта, самой больной и прокурора.

Не теряя времени, на следующий же день он отправился в районный суд. Там ему объяснили, что заявление в суд требует специального юридического оформления и посоветовали обратиться к дежурному адвокату.

Дежурный адвокат, пожилой мужчина, утративший уже лоск благополучия, сидел за столом в конце коридора нарсуда и лениво дымил папироской.

— Вы по какому вопросу?

Бабирханов вкратце изложил суть дела. Тот подумал и спросил:

— А для чего вам это нужно?

— Для обмена квартиры.

— Ну-у-у, с этого бы и начали, — торжественно протянул адвокат. — Вам нужен адвокат. Могу предложить вам блестящего специалиста.

— И во сколько это мне обойдется?

— Договоритесь сами.

— Давайте пока заявление напишем.

— Пожалуйста. С вас десятка.

Он продиктовал Бабирханову текст заявления, напомнил о представлении необходимых справок, после чего степенно поднялся.

Дня через три, собрав необходимое, Бабирханов явился к председателю районного нарсуда.

— Только после Нового года, — резюмировал председатель, ознакомившись с делом. И, натолкнувшись на недоуменный взгляд Бабирханова, добавил коротко и исчерпывающе:

— Один на курсах, другая в декрете. Судей нет, а дел — во!

Усталый, обозленный Бабирханов понуро уходил из нарсуда, проклиная все на свете. Он впервые сталкивался с судебным делопроизводством. До нового года полтора месяца, рассуждал он. Беляковы могут найти и другой вариант с обменом. И тогда — прощай приближение к маме. Месяц мы готовили документы для горжилобмена, прошла неделя с того дня, когда нам объявили об этой злосчастной справке. А теперь еще и полтора месяца ждать.

По дороге вспомнил — сегодня он должен заехать к Беляковым и оповестить их о ходе дела.

— Не беспокойтесь, — уверял он, — через месяц все будет в порядке.

— Давайте скорее, а то эти бабы приготовились к кулачному бою.

Бабирханов приехал домой. Усталость давала о себе знать — он поленился открыть дверь своим ключом. Нажал кнопку звонка.

— Устал? — жена помогла ему снять пальто. — Чай? Или сразу ужин?

Голова разламывалась от боли.

— Пенталгин.

Лала с жалостью посмотрела на мужа.

— И сдался тебе этот обмен. Ну его. Жили себе и жили. Мучаешь и себя и нас.

— Света спит?

— Я ее только что уложила. Все спрашивала, когда придет папа. На, запей.

Бабирханов принял таблетку.

— Сейчас я принесу крепкого чая. С чем будешь?

— Кислое что-нибудь.

— Хорошо. А ты пока полежи.

Она принесла подушку, одеяло. Муж прилег на диване.

— Папа…

— Да, моя хорошая.

— У тебя болит головка?

— Болит, еще как.

— Сильно-пресильно?

— Сильно-пресильно.

— Иди сюда, я тебя вылечу.

Он поднялся, в висках застучало сильнее. Переждав несколько секунд, он прошел в спальню. Поцеловал ручку дочери.

— Спи, моя маленькая, спи. Поздно уже.

— Дай я тебя поцелую тоже.

Затем он тщательно укрыл ее и вернулся на диван.

— Телевизор включить? — Лала уже кончила возню с посудой и теперь мыла руки.

— Надоело. Одно и то же каждый день. Рапорты, доклады, совещания. Смотришь телевизор и думаешь — как везде у нас хорошо. И безработицы нет, и взяток нет, землячества нет. Все хорошо на бумаге. А в жизни… да что говорить!

— У тебя опять неприятности. В суд ходил?

— Еще бы! С него и начал.

— И что?

— «Принесете документы после Нового года. Один на курсах, другая в декрете. Судей нет, а дел — во».