Внезапно он и сопровождавшая его свита остановились. Перед ними величественно возвышался красивый храм, купол которого был покрыт золотом. Рамы в многочисленных окнах храма также были инкрустированы этим благородным металлом. Потоптавшись немного, они спешились и вошли в него.

Толстый, благообразный, небольшого роста жрец, почтительно и с достоинством наклонив голову и знак приветствия, торжественно и молча провел их в центральное помещение храма. Эйе и его люди ахнули при виде столь богатого убранства этого помещения.

Пол его был покрыт гладким белым алебастром. Словно его только что вычистили. Крутые стены в полумраке поблескивали золотым отливом и высвечивали в центре огромную золотую статую человеко-быка с распростертыми крыльями — сирийского бога, которому здесь поклонялись. Глаза статуи были инкрустированы лазуритом и казались живыми. Здесь, очевидно, не нужны были факелы — блестящий белый пол освещал и в сумерках. Не в силах что-либо выговорить, Эйе только развел руками, восхищаясь увиденным. Даже самый дорогой храм у нас в Фивах выглядит жалким и убогим по сравнению с этим, подумал он и жестом пригласил свиту следовать за ним. Они вышли из храма и направились в лагерь.

Тутанхамон отдыхал. Слуга доложил — у фараона внезапно разболелась голова, и он лег спать, даже не пообедав. Эйе отправился к Маи, подсчитывавшему потери.

— Ты даже не можешь себе представить, чем мы овладели, — жадно блестя глазами, выпалил он, входя в шатер.

Маи недовольно поднял голову.

— А, это ты, Эйе… Садись, садись.

Эйе с удовольствием плюхнулся на подушку.

— Кругом золото, одно только золото. Мы взяли золотой город.

Маи снисходительно улыбнулся.

— А ты не знал, что Сирия добывает золото? Имеет свои месторождения.

— Не знал, ну конечно не знал, — радовался Эйе. Мысль о возврате Египта в былую золотую эпоху до реформы Эхнатона приятно кружила ему голову, не давала сосредоточиться на чем-то конкретном.

Маи тронул его за рукав. Эйе моментально слетел с небес и глянул на Маи. Тот показался ему расстроенным.

— Что-нибудь случилось? — встревожился Эйе.

Маи грустно опустил голову.

— Фараон приболел. Головная боль, тошнота. Не мог даже есть.

Эйе притворно вздохнул и безнадежно развел руками.

— Простуда в это время года неизбежна. Днем жарко, вечерами холодно. Даже не знаешь, как одеться. Думаю, ничего страшного. Отлежится и пройдет.

— Пусть сжалится Амон, — почти взмолился Маи.

Эйе прикусил губу. Вот оно что. Действие порошка не замедлило сказаться. Покойный царь был прав. Несколько дней, и Тутанхамона не станет. Не станет этого мальчишки Небхепруры, всюду оскорбляющего его, Эйе. Унижающего его, Эйе. О Амон, подумал про себя верховный жрец, помоги мне и Египту, которым не может управлять этот молодой фараон. После смерти Небхепруры я должен взять власть в свои руки. Должен избавить расшатавшуюся от свободомыслия страну. А выйдет ли она замуж за меня? — вспомнил Эйе про Анхеспаамон и тяжело вздохнул.

По неписаному, но ставшему традицией закону, престолонаследие в Египте шло по женской линии. Фараон не имел права завешать трон своему сыну… Только дочери, точнее, зятю, женившемуся на его дочери. И именно во имя будущего страны фараон обязан был иметь дочь. Если же она не рождалась царицей, владыке Египта разрешалась женитьба даже на женщине не знатного происхождения.

Эйе прекрасно понимал, что после кончины Небхепруры Анхеспаамон не скоро придет в себя. Молодые подвержены бурным страстям — и в радости и в горе. Кроме того, пятнадцатилетная царица слишком благоразумно воспитана и не посмеет возразить старшему во имя главной политической цели — поддержки могущества Египта. Не беда, что я старик, а она слишком молода.

В политике возможны все меры для достижения поставленной перед собой цели. Кроме меня больше просто некому, меня с детства знают Анхеспаамон и Меритамон, две царевны. Доверяют мне, как родному отцу. Отец? — мысленно улыбнулся Эйе и в предвкушении заерзал на подушке.

Анхеспаамон как две капли воды была похожа на свою мать, божественную царицу Нефертити.

Итак, Упнефер, который только что женился на Меритамон, отпадает, так как боги Египта не приемлют молодых фараонов. Первое свидетельство тому — Сменхкар, вторым — по милости всевышнего — будет Небхепрура. Анхеспаамон я должен убедить в необходимости моего назначения, подумал Эйе.

— Что ты умолк? — спросил Маи, складывая глиняные и пока еще не выжженные таблички с письменами. — О чем думаешь?

— О фараоне, — задумчиво ответил Эйе и взглянул на Маи.

Сдержанный, уравновешенный советник фараона всегда раздражал Эйе своими медлительными манерами и неприятными маленькими глазами. Слишком долго засиделся он во дворце, подумал Эйе.

— Однако, до сих пор нет известий от повелителя этого города.

Эйе удивился.

— Почему?

— Не знаю. Небхепрура вызвал его. И как видишь, его пока нет. Меня это настораживает.

— Надо усилить охрану, — встревожился Эйе. — И разбудить Небхепруру. — Он встал, но в это время в шатер заглянул сам фараон. При виде его Маи приподнялся и почтительно склонил голову.

— Да ниспошлет тебе Ра здоровья во имя Египта, — поклонился Эйе, скользнув по нему взглядом. Небхепрура показался ему вполне здоровым и таким, каким бывал всегда.

— Я рад тебя видеть, Эйе, — фараон дружески похлопал его по плечу и уселся. Вид его был сосредоточенным, казалось, он что-то переживает, о чем-то беспокоится. — Мне кажется, — обратился он к Маи, — нас водят за нос, чтобы выиграть время. Гибель сирийского царя — это еще не победа над Сирией. Где правитель Кадеша?

— Его пока нет.

— Вот видишь! Усилить охрану вокруг лагеря. Послать гонца к хозяину города. Я разнесу его в пух и прах, если мне окажут здесь сопротивление.

Маи вышел поручить приказ.

— Как ты себя чувствуешь, мой фараон? — осторожно осведомился Эйе.

Тутанхамон, размышлявший о создавшемся положении, понял вопрос не сразу.

— А-а, — рассеянно начал он, — все прошло. Меня страшно мутило, и я подумал, что чем-то прогневал богиню Мут^[19].

— Я подумал о том же, — согласно закивал жрец.

В шатер влетел перепуганный Упнефер и, не отдышавшись даже, выпалил скороговоркой:

— Мой фараон, со стороны города к нам движутся отряды кадешских войск. С верховья этой проклятой реки Оронт сюда плывут бесчисленные ладьи, до отказа забитые дружинами.

Тутанхамон в мгновение ока вскочил на ноги.

— Трубить сбор! Лучникам занять исходные позиции! Оборону укрепить копьеносцами! Колесницу — в укрытие!

Почти сразу заиграли литавры, застучала барабанная дробь. Дружинники Небхепруры, свежие и отдохнувшие, поджидали приближающегося противника. Однако не доезжая на расстояние выстрела из лука, сирийские ладьи остановились.

Фараон обратил свой взор на наступавших из города. Как и при битве у Чару, они шли без сопровождающей музыки. Шли шеренгой, молча, четко запечатлевая шаг, словно шли не на смерть, а демонстрировали свое могущество.

— Коварство сирийцев подобно коварству гиксосов^[20], — воскликнул Небхепрура и обнажил свой меч. — В бой!

Мощная лавина египетских войск стремительно ринулась в атаку.

Заскрежетали щиты от сильных ударов, завязались ожесточенные бои, послышались первые стоны раненых и умирающих.

— Упнефер! — скомандовал Тутанхамон.

Тот сразу же подскакал к фараону и замер в ожидании приказа.

— Возьми человек сто лучников и поднимись к верховью реки, к ладьям. Не давай им высадиться. Если хоть один сириец доберется сюда вплавь, я своими руками прикончу тебя! Выполняй!

Сражение длилось до заката солнца. Поле боя было превращено в кровавое месиво. Невозможно было определить потери свои и противника. Сирийцы дрались упорно, до последнего дыхания.

В вечернем воздухе царил хаос из криков, ругани, стонов, звона металла.

Тутанхамон вдруг ощутил резкую боль в животе и пригнулся. Это было как нельзя кстати. В джебе^[21] от его головы просвистела стрела.