А еще я без сомнения знала, что этот мужчина может заставить меня нарушить любое правило, которое я могла бы установить, чтобы притормозить процесс. Если бы он действительно захотел, то мог бы заставить меня умолять его трахнуть меня, и я была бы бессильна этому воспрепятствовать.
— Хорошо, — сказал Нико и подхватил меня на руки.
Я вскрикнула от неожиданности. Он отнес меня в гостиную и сел на диван, держа меня. Мои руки все еще были связаны за спиной. Он устроил меня поудобнее у себя на коленях, подложил под спину одну из подушек, чтобы я могла опереться на нее, а затем положил свою большую руку мне на бедро.
— Итак. Давай поговорим. Первый вопрос: где ты родилась?
— Тебе не кажется, что сначала нужно меня развязать?
Нико бросил на меня испепеляющий взгляд. Я расценила это как намек на то, что он не согласен с моей точкой зрения. Я вздохнула.
— На Манхэттене.
— Ты выросла в Нью-Йорке?
— Нет. Мы переехали в Новый Орлеан, когда мне было два года.
— Большой кайф16. Круто. Должно быть, там было весело расти.
— Я не знаю. Мы переехали в Джорджию, когда мне было четыре. А когда мне было шесть, мы перебрались в Кентукки.
Нико склонил голову набок.
— Я улавливаю здесь закономерность.
Мой отец не мог прожить на одном месте больше нескольких лет. Он говорил, что это мешает его творчеству. Только когда я выросла, то поняла, что он использовал «творчество» как оправдание для всего: для уклонения от разговоров, которые он не хотел вести, для неуплаты за аренду.
Я избегала смотреть Нико в глаза.
— Мое детство было немного… сумбурным.
Он сжал мою ногу, заставив меня посмотреть на него.
— Поэтому у тебя нигде нет семейных фотографий, Кэт?
Вот это проницательность. Я прочистила горло и уклонилась от ответа.
— А ты здесь родился?
Он внимательно посмотрел на меня, и его лицо стало серьезным. Затем Нико тихо спросил: — Семья – это больное место?
Не столько больное место, сколько зияющая кровоточащая рана.
Я переместилась на его коленях и уставилась на журнальный столик. Видя, что мне неприятна эта тема, Нико протянул руку за моей спиной и развязал узел. Затем взял меня за запястья и положил мои руки себе на плечи. Он провел рукой по моим волосам. Я положила голову ему на плечо, и он начал говорить.
— Я вырос в Теннесси. Дерьмовый городишко, нищий как церковная мышь. Мой отец был придурком. Избивал меня и моего брата до полусмерти всякий раз, когда приходил домой пьяным, а это случалось часто. Мама ушла, когда мне было десять. Больше я ее не видел. В юности я плотно подсел на наркотики, у меня были проблемы с законом, и я провел некоторое время в колонии для несовершеннолетних. Там познакомился с парнем, который играл на гитаре. Мы подружились и сошлись с ним после того, как оба вышли из тюрьмы. Он научил меня играть. Я начал писать песни и играть на дерьмовой гитаре, которую купил в ломбарде. Больше мне нечем было заняться.
Нико рассмеялся, но смех получился натянутым.
— Когда мне исполнилось семнадцать, я понял, что умру в этом городе, если не уеду, и поскорее. Так я и сделал. Переехал в Лос-Анджелес. Соврал о своем возрасте, устроился на работу в «Пиг ен Висл».
Он замолчал и провел рукой по волосам, но я знала, что произошло после того, как Нико получил работу.
«Пиг ен Висл» был знаменитым рестораном и баром на Голливудском бульваре. Дважды в неделю там проводились вечера с открытым микрофоном, на которых начинающие музыканты могли попробовать свои силы на сцене. Нико воспользовался этой возможностью и стал любимцем публики. Он умел играть, умел петь и выглядел как кинозвезда. Его заметил агент, а остальное, как говорится, уже история.
Ему не было и двадцати, когда он стал звездой. Это было больше десяти лет назад.
— И вот ты здесь.
Он положил подбородок мне на макушку.
— Да. Я здесь. С тобой.
Я закрыла глаза, вдыхая его запах.
— Сколько тебе лет?
— Ты не погуглила обо мне? — усмехнулся Нико. — Не знаю, радоваться мне или обижаться.
Я погуглила. Прочитала две или три строчки, а потом увидела фотографию, на которой они с Эйвери стоят рука об руку на модном показе в Париже и улыбаются друг другу. Я закрыла страницу и пошла делать себе «Маргариту». Это была моя первая и последняя попытка найти информацию о Нико Никсе.
Отрицание. Нил.
— Тридцать один. А тебе?
— Двадцать пять.
— Ты с детства хотела стать визажистом?
Это вышло случайно. Мне было так комфортно с ним, так приятно сидеть в его объятиях, что я просто забыла солгать.
— Нет, я хотела стать врачом, чтобы помогать своей маме.
Как только эти слова сорвались с моих губ, я напряглась. Я не говорила о ней. Я не говорила о своем прошлом. Что я делаю?
Нико поцеловал меня в лоб. Его рука крепче сжала мое бедро.
— Тише, дорогая. Я не буду этого делать, если ты против.
Я помолчала немного, собираясь с мыслями. Затем прислушивалась к дыханию Нико.
С ним я чувствовала себя в безопасности. Такого я не испытывала с мужчиной уже очень давно.
А может, и никогда.
— Иногда, когда дела идут совсем плохо, — сказала я,— то я просто напоминаю себе, что жизнь – это учебный лагерь. Все начинают с малого. А потом вас испытывают. Снова и снова. Это тяжело. Это больно. В конце концов – если вы выживете, если не сдадитесь – вы станете сильными. Вы заслужили свои нашивки. И перейдете на следующий уровень.
Вот как моя мать называла смерть: выпускным. Она верила, что это всего лишь смена миров, но некоторые вещи, например, самоубийство, могут захватить душу между мирами, где она будет существовать в бесконечном чистилище. Поэтому, как бы плохо ей ни было, как бы сильно она ни страдала, мама никогда не думала о том, чтобы покончить с собой, чтобы сбежать.
Даже когда я предложила свою помощь.
«Ты не закончишь учебу, если сдашься!»
Мама злилась на меня, и ее слова звучали резко и хрипло в тишине пустой палаты хосписа, где она лежала, бледная и обессиленная, на узкой кровати, с трудом переводя дыхание.
«Никогда не сдавайся, Кэтрин, как бы тебе этого ни хотелось. Никогда, никогда не сдавайся».
Я вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.
— Поэтому я просто стараюсь не сдаваться. Это единственное, что я могу контролировать.
И это был единственный способ почтить память моей матери.
Нико коснулся моего лица. Я посмотрела на него, прикусив губу.
Он прошептал: — Ты хоть представляешь, насколько ты чертовски красива, Кэт Рид?
Черт.
Я была готова расплакаться. Он поцеловал меня. По моей щеке скатилась слеза, и Нико вытер ее большим пальцем.
— Крем-брюле.
Я нахмурилась, сбитая с толку.
— Что?
— Вот на что ты похожа. Крем-брюле. Снаружи жесткая, с тонкой карамелизованной сахарной корочкой. Но внутри мягкая и сливочная.
Его синие глаза. Это все, что я могла видеть. Бесконечная, бездонная синева.
— Знаешь, что помогает мне перестать плакать? — всхлипнула я.
Его голос звучал очень нежно.
— Что, дорогая?
Я постаралась выглядеть как можно более жалкой. Возможно, я даже похлопала ресницами.
— Поцелуи. Много-много поцелуев.
Его взгляд потеплел. Нико медленно и коварно улыбнулся.
— Будь осторожна в своих желаниях, красавица.
Затем он снова поцеловал меня, только на этот раз поцелуй не был нежным. Он был обжигающим. Нико уложил меня на диван и подарил самый горячий, глубокий и проникновенный поцелуй в моей жизни. Я ответила ему тем же, погружаясь в небытие и даже не думая о том, что будет дальше.
Я официально спрыгнула со скалы и начала падать.
Глава 10
Остаток дня мы с Нико провели, занимаясь тем, что, как я думала, рок-звезды никогда бы не стали делать с женщиной: разговаривали. Смотрели телевизор. Обнимались на диване.
Это было блаженство. Странно, но все равно блаженство.
