Трое дикарей, спасшихся в лодке, работали вёслами изо всех сил, стараясь поскорее уйти из-под выстрелов. Пятница раза два или три пальнул им вдогонку, но, кажется, не попал. Он стал меня убеждать взять одну из их лодок и пуститься за ними в погоню. Меня и самого тревожил их побег. Поэтому я согласился преследовать беглецов на море и подбежал к одной из лодок. Но каково же было моё изумление, когда, вскочив в лодку, я увидел лежавшего в ней человека, связанного по рукам и ногам и, очевидно, тоже обречённого на съедение. Он был полумёртв от страха, так как не понимал, что творится кругом, и еле дышал.

Я тотчас же перерезал стягивавшие его путы и хотел помочь ему встать. Но он не держался на ногах; он даже говорить был не в силах, а только жалобно стонал: несчастный, кажется, думал, что его развязали, чтобы вести на убой.

Когда Пятница подошёл к нам, я велел ему объяснить этому человеку, что тот свободен, и передал Пятнице бутылочку с ромом, чтоб он дал ему глоток. Радостная весть, в соединении с укрепляющим действием рома, оживила беднягу, и он сел в лодке. Но надо было видеть, что сделалось с Пятницей, когда он услышал голос и увидел лицо этого человека. Он бросился его обнимать, заплакал, засмеялся; потом стал прыгать вокруг него, затем заплясал; потом опять заплакал, замахал руками, принялся колотить себя по голове и по лицу, – словом, вёл себя как безумный. Я долго не мог добиться от него никаких разъяснений, но когда он наконец успокоился, то сказал, что это его отец.

Теперь о преследовании бежавших дикарей нечего было и думать: они почти скрылись из виду. Таким образом, предполагаемая погоня не состоялась, и, надо заметить, к счастью для нас, так как спустя часа два, то есть прежде, чем мы успели бы проехать четверть пути, задул жестокий ветер, который бушевал потом всю ночь. Он дул с северо-запада, как раз навстречу беглецам, так что, по всей вероятности, они не могли выгрести и больше не увидели родной земли.

Но возвратимся к Пятнице. Он был так поглощён сыновними заботами, что у меня не хватило духа оторвать его от отца. Я дал ему время полностью пережить всю его радость встречи и тогда только окликнул его. Он подбежал ко мне вприпрыжку, с радостным смехом, довольный и счастливый. Я его спросил, дал ли он отцу хлеба. Он покачал головой: «Нет хлеба: подлая собака ничего не оставила, всё сама съела». И он показал на себя. Тогда я вынул из своей сумки всё, что у меня с собой было – небольшой хлебец и две или три кисти винограда. Самому же Пятнице я предложил подкрепить свои силы остатками рома, но и ром он понёс старику. Не успел он опять войти в лодку, как вдруг ринулся куда-то сломя голову, точно за ним гналась нечистая сила. Через четверть часа он возвратился, но уже не так стремительно.

Когда Пятница подошёл ближе, я увидел, что он несёт кувшин с пресной водой, которую он притащил для отца. Он сбегал для этого домой, в нашу крепость, и прихватил ещё два хлебца. Вода оживила старика лучше всякого рома: оказалось, что он умирал от жажды.

Когда он напился, я подозвал Пятницу и велел ему дать напиться испанцу, нуждавшемуся в этом не менее его отца. Я передал ему также один хлебец из двух принесённых Пятницей. Когда он утолил жажду свежей водой и поел хлеба, я подошёл к нему и дал горсть винограду. Он поднял голову и взглянул на меня с безграничной признательностью; несмотря на отвагу, только что проявленную в стычке, он был до того истощён, что не мог стоять на ногах.

Я сказал испанцу, что мой слуга поможет ему встать и доведёт его до лодки, в которой мы доставим его в своё жилище, а там уже позаботимся о нём. Но Пятница был парень крепкий: недолго думая, он поднял его, как пёрышко, взвалил к себе на спину и понёс. Дойдя до лодки, он осторожно посадил его на дно подле своего отца. Потом вышел на берег, столкнул лодку в воду, опять вскочил в неё и взялся за вёсла. Я пошёл пешком. В сильных руках Пятницы лодка так шибко неслась вдоль берега, что я не мог за ней поспеть. Пятница благополучно привёл её в нашу гавань и, оставив в ней обоих инвалидов, побежал за другой лодкой. И не успел я дойти до бухточки, как он уже явился туда с другой лодкой. Выскочив на берег, он стал помогать старику и испанцу выйти из лодки, но ни тот ни другой не были в силах двигаться. Бедный Пятница совсем растерялся.

Но я придумал выход из этого затруднения: на скорую руку я сколотил носилки, на которых мы с Пятницей и доставили больных к наружной стене нашей крепости. Но тут мы опять стали в тупик. Перетащить двух взрослых людей через высокую ограду нам было не под силу, а ломать ограду я ни за что не хотел. Пришлось мне снова пустить в ход свою изобретательность. Мы с Пятницей принялись за работу, и часа через два за наружной оградой, между ней и рощей, у нас красовалась чудесная парусиновая палатка, прикрытая сверху ветками от солнца и дождя. В этой палатке мы устроили две постели из рисовой соломы и четырёх одеял, по два на каждого человека.

Когда мы устроили жильё для наших гостей, надо было подумать, чем их накормить. Я тотчас же отрядил Пятницу в наш лесной загончик с поручением привести годовалого козлёнка. Мы зарезали его, отделили заднюю часть и порубили её на мелкие куски, половина которых пошла на бульон, а половина – на жаркое. Обед стряпал Пятница. Он заправил бульон ячменём и рисом, и вышло превосходное питательное кушанье. Стряпня происходила подле рощицы, за наружной оградой (я никогда не разводил огонь внутри крепости), поэтому стол был накрыт в новой палатке. Я обедал вместе со своими гостями и всячески старался развлечь и приободрить их. Пятница служил мне толмачом, не только когда я говорил с его отцом, но даже с испанцем, так как последний довольно сносно объяснялся на языке дикарей.

Когда мы пообедали, я приказал Пятнице взять лодку и съездить за нашими ружьями; а на другой день я послал его зарыть трупы убитых. Я велел ему также закопать ужасные остатки кровавого пиршества. Пятница пунктуально исполнил всё, что я ему приказал: его стараниями были уничтожены все следы посещения дикарей.

Вскоре я начал беседовать с моими новыми подданными. Прежде всего я велел Пятнице спросить своего отца, как он относится к бегству четырёх дикарей и не боится ли, что они могут вернуться на остров с целым полчищем своих соплеменников. Старый индеец отвечал, что, по его мнению, убежавшие дикари никоим образом не могли выгрести в такую бурю, какая бушевала в ту ночь; а если и уцелели каким-нибудь чудом, так их отнесло на юг и прибило к земле враждебного племени, где они всё равно неминуемо должны были погибнуть от рук своих врагов. Но если им и удалось благополучно добраться домой, то он полагал, что они были так напуганы нашим неожиданным нападением, грохотом и огнём выстрелов, что, наверно, рассказали своим, будто товарищи их погибли не от человеческих рук, а были убиты громом и молнией, и будто Пятница и я были двое разгневанных духов, слетевших с небес, чтобы их истребить. Старик был прав. Впоследствии я узнал, что никогда после этого дикари не пытались высадиться на моём острове. Очевидно, те четверо беглецов благополучно вернулись на родину и своими рассказами о случившемся так напугали своих земляков, что у тех сложилось убеждение, что всякий ступивший на заколдованный остров будет сожжён небесным огнём.

Но в то время я этого не знал и потому был в постоянной тревоге, ежеминутно ожидая нашествия дикарей. И я, и моя маленькая армия были всегда готовы к бою: ведь нас теперь было четверо.

Мало-помалу, видя, что дикари не показываются, я начал забывать свои страхи и всё чаще возвращался к давнишней своей мечте о путешествии на материк.

Но после одного серьёзного разговора с испанцем я начал сомневаться, стоит ли приводить в исполнение этот план. Из этого разговора я узнал, что, хотя дикари действительно приютили у себя семнадцать человек испанцев и португальцев, спасшихся в лодке с погибшего корабля, и не обижают их, но все эти европейцы терпят крайнюю нужду в самом необходимом, нередко даже голодают. Мой гость рассказал мне, что корабль их был испанский и шёл из Рио-де-ла-Платы в Гавану, где должен был оставить свой груз, состоявший главным образом из мехов и серебра, и набрать европейских товаров. Он рассказал ещё, что по пути они подобрали пятерых матросов-португальцев с другого корабля, потерпевшего крушение, что пять человек из их корабельной команды утонули в первые же минуты катастрофы, а остальные, промучившись несколько дней, в течение которых они не раз глядели в глаза смерти, наконец пристали к берегу каннибалов, где каждую минуту ожидали, что их съедят дикари. У них было с собой огнестрельное оружие, но они не могли им пользоваться за неимением пуль и пороха: тот запас, который они взяли с собой в лодку, почти весь был подмочен, а остаток они вскоре израсходовали, добывая себе пищу охотой. Я спросил испанца, какая, по его мнению, участь ожидает их в земле дикарей и неужели они никогда не пытались выбраться оттуда. Он отвечал, что они не раз советовались по этому поводу между собой, но всё это кончалось слезами и отчаянием, так как у них не было ни судна, ни инструментов для его постройки и никаких запасов.