– Мы сможем постоять за себя, – прибавил я. – Готов ты драться?
– Я стрелять, – отвечал он. – Но их много, очень много.
– Не беда, – сказал я, – одних мы убьём, остальные испугаются выстрелов и разбегутся. Я буду защищать тебя. Но обещаешь ли ты, что не струсишь, а главное, будешь делать всё, что я тебе прикажу?
Он отвечал:
– Я умру, если ты велишь, господин.
После этого я принёс из погреба рому и дал ему выпить. Затем мы собрали всё наше огнестрельное оружие, привели его в порядок и зарядили. Два охотничьих ружья, которые мы всегда брали с собой, выходя из дому, я зарядил самой крупной дробью; в четыре мушкета положил по пять маленьких пуль и по два кусочка свинца, а пистолеты зарядил двумя пулями каждый. Кроме того, я вооружился, как всегда, тесаком без ножен, а Пятнице дал топор.
Приготовившись таким образом к бою, я взял подзорную трубу и поднялся на гору для рекогносцировки. Направив трубу на берег моря, я скоро увидел дикарей: их было двадцать один человек, трое пленных и три лодки. Было ясно, что вся эта шайка явилась на остров с единственной целью – отпраздновать свою победу над врагом варварским пиром.
Я заметил также, что на этот раз они высадились не там, где высаживались три года тому назад, в день бегства Пятницы, а гораздо ближе к моей бухточке. Здесь берега были низкие, и почти к самому морю подступал густой лес. Меня взбесило, что дикари расположились так близко к моему жилью, а отвращение к их кровавому делу ещё сильнее распалило мой гнев. Спустившись с горы, я объявил Пятнице моё решение напасть на этих зверей и перебить всех до единого.
Охваченный яростью, я поделил между нами приготовленное оружие, и мы тронулись в путь. Пятнице я дал один из пистолетов, который он заткнул себе за пояс, и три ружья, а сам взял всё остальное. На всякий случай я захватил в карман бутылочку рому, а Пятнице дал нести большой мешок с запасным порохом и пулями. Я приказал ему следовать за мной, не отставая ни на шаг, и строго запретил заговаривать со мной и стрелять, пока я не прикажу. Нам пришлось сделать большой крюк, чтоб обогнуть бухточку и подойти к берегу со стороны леса, потому что только с этой стороны можно было незаметно подкрасться к неприятелю на расстояние ружейного выстрела.
Пока мы шли, я имел время поразмыслить о задуманном предприятии, и моя решимость начала ослабевать. И я решил не трогать пока дикарей, а, засевши в лесу, наблюдать и выжидать.
С этим решением я вошёл в лес. Пятница следовал за мной по пятам. Мы шли со всевозможными предосторожностями – в полном молчании, стараясь ступать как можно тише. Подойдя к опушке леса так, что только несколько рядов деревьев отделяло нас от дикарей, я остановился, тихонько подозвал Пятницу и, указав ему на толстое дерево, велел взобраться на него и посмотреть, видно ли оттуда дикарей и чем они занимаются. Он сделал, как ему было сказано, и сейчас же воротился, чтоб сообщить, что дикари сидят вокруг костра и едят мясо одного из привезённых ими пленников, а другой лежит связанный тут же на песке, и что он не их племени, а один из тех бородатых людей, что приехали в его землю на лодке. Подойдя к дереву, я ясно увидел в подзорную трубу белого человека. Это был европеец. Он лежал неподвижно, его руки и ноги были стянуты гибкими прутьями тростника.
Ярдов на пятьдесят ближе к берегу, на пригорке росло другое дерево, к которому можно было подойти незамеченным. Сдерживая бушевавшую во мне ярость, я потихоньку пробрался за кустами к этому дереву и оттуда как на ладони увидел всё, что происходило на берегу.
У костра, сбившись в плотную кучу, сидело девятнадцать дикарей. В нескольких шагах от этой группы подле распростёртого на земле европейца стояли двое остальных и, нагнувшись над ним, развязывали ему ноги: очевидно, они были только что посланы за ним. Ещё мгновение, и они зарезали бы его. Нельзя было терять ни минуты. Я повернулся к Пятнице.
– Будь наготове, – сказал я ему. Он кивнул головой. – Теперь смотри на меня, и что буду делать я, то делай и ты. – С этими словами я положил на землю охотничье ружьё и один из мушкетов, а из другого мушкета прицелился в дикарей. Пятница тоже прицелился.
– Готов ты? – спросил я его. Он отвечал утвердительно. – Ну, так пли! – сказал я и выстрелил.
Прицел Пятницы оказался вернее моего: он убил двух человек и ранил троих, я же только двоих ранил и одного убил. Легко себе представить, какой переполох произвели наши выстрелы в толпе дикарей. Все уцелевшие вскочили на ноги и заметались по берегу. Пятница, согласно моему приказанию, не сводил с меня глаз. Тотчас же после первого выстрела я бросил мушкет, схватил охотничье ружьё, взвёл курок и снова прицелился. Пятница в точности повторил каждое моё движение.
Два выстрела грянули почти одновременно в середину остолбеневших дикарей, но так как на этот раз мы стреляли из охотничьих ружей, заряженных дробью, то упало только двое. Зато раненых было очень много. Обливаясь кровью, бегали они по берегу с дикими воплями, как безумные. Три человека были, очевидно, тяжело ранены, потому что вскоре свалились.
Положив на землю охотничье ружьё, я взял свой второй заряженный мушкет, крикнул: «Пятница, за мной!» – и выбежал из лесу. Мой храбрый дикарь не отставал от меня ни на шаг. Заметив, что дикари увидали меня, я закричал во всю глотку и во всю прыть устремился я к несчастной жертве, лежавшей на берегу. Оба палача, уже готовые расправиться с ним, бросили его при первых же звуках наших выстрелов. В смертельном страхе они стремглав кинулись к морю и вскочили в лодку, куда к ним присоединись ещё три дикаря. Я повернулся к Пятнице и приказал ему стрелять в них. Он мигом понял мою мысль и, пробежав ярдов сорок, чтобы быть ближе к беглецам, выстрелил по ним. Все они повалились на дно лодки; но двое сейчас же поднялись.
Покуда Пятница расправлялся с пятью беглецами, я вытащил нож и перерезал путы бедного пленника. Освободив его, я помог ему приподняться и спросил его по-португальски, кто он такой. Он отвечал по-латыни: «Christianus» (христианин). От слабости он еле держался на ногах и еле говорил. Я вынул из кармана бутылочку рома и поднёс ему ко рту, потом дал ему хлеба. Когда он поел, я спросил, какой он национальности, и он отвечал: «Espagniole» (испанец). Немного придя в себя, он начал самыми красноречивыми жестами изъявлять мне свою благодарность. Призвав на помощь все свои познания в испанском языке, я сказал ему:
– Сеньор, разговаривать мы будем потом, а теперь надо действовать. Если вы в силах сражаться, то вот вам сабля и пистолет: берите, и ударим по врагу. – Испанец с благодарностью принял то и другое и, почувствовав в руках оружие, словно стал другим человеком. Откуда только взялись у него силы! Как ураган налетел он на своих убийц и в мгновение ока изрубил двоих на куски.
Я держал заряженный мушкет наготове, но не стрелял, приберегая заряд на случай крайней нужды. Я приказал Пятнице сбегать за ружьями и стал заряжать их. Пока я заряжал ружьё, между испанцем и одним из дикарей завязался ожесточённый бой. Дикарь набросился на него с огромным деревянным мечом. Мой испанец оказался великим храбрецом: несмотря на свою слабость, он дрался как лев и нанёс противнику своей саблей два страшных удара по голове, но дикарь был рослый, сильный малый; схватившись с ним врукопашную, он скоро повалил обессилевшего испанца и стал вырывать у него саблю; испанец благоразумно выпустил её, выхватил из-за пояса пистолет и уложил дикаря наповал прежде, чем я успел подбежать.
Между тем Пятница преследовал бегущих дикарей с одним только топором в руке; им он прикончил трёх человек, раненных первыми нашими выстрелами; досталось от него и остальным. Испанец тоже не терял времени даром. Взяв у меня охотничье ружьё, он пустился в погоню за двумя дикарями и ранил обоих, но так как долго бежать было ему не под силу, то оба дикаря успели скрыться в лесу. Пятница погнался за ними. Одного он убил, а за другим не мог угнаться: тот оказался проворнее. Несмотря на свои раны, он бросился в море, пустился вплавь за лодкой с тремя своими земляками, успевшими отчалить от берега, и нагнал её. Дикарей было двадцать один человек; эти четверо были единственными, кто ушёл из наших рук.
