Но особенно сильное отвращение испытал я к новой истории. Узнав подноготную людей, которые в течение минувшего столетия были окружены громкой славой и вершили судьбы целых народов, я понял, что продажные писаки и подкупленные историки держат мир в величайшем заблуждении. Они приписывают воинские подвиги трусам, мудрые советы — дуракам, искренность — льстецам, доблесть — предателям отечества, набожность — безбожникам, а правдивость — клеветникам. Мне открылось, сколько подлецов занимали высокие должности, пользовались доверием, почетом, властью и всяческими благами.

Скажу по чести: не лучшее у меня сложилось мнение о человеческой мудрости и дальновидности, когда я узнал о тайных пружинах власти, великих событий, войн и революций, а также о тех ничтожных случайностях, от которых зависел их успех!

Глава 9

Наконец наступил день нашего отъезда. Я простился с правителем Глаббдобдриба и вместе со своими спутниками вернулся в Мальдонаду, где спустя две недели наконец-то ступил на палубу корабля, отплывающего в Лаггнегг. Мои приятели великодушно снабдили меня провизией на дорогу и сопровождали в гавань.

Новое путешествие продолжалось в течение месяца. Наш корабль потрепала сильная буря, но двадцать первого апреля 1708 года мы вошли в устье реки Клюмегниг на юго-восточной оконечности Лаггнегга, бросили якорь в четырех милях от города и особым сигналом потребовали, чтобы нам прислали лоцмана. Через полчаса к борту корабля причалила шлюпка. Лоцман поднялся на мостик и провел нас между подводными камнями и скалами по узкому извилистому проходу, за которым открылась обширная бухта с якорной стоянкой всего в кабельтове^[8] от городских стен.

Матросы нашего корабля рассказали лоцману, что на борту находится иностранец, знаменитый путешественник. Лоцман доложил об этом таможенному чиновнику, и тот подверг меня тщательному досмотру сразу же после того, как я сошел на берег. Он обращался ко мне на языке бальнибарби, который благодаря торговым связям хорошо известен в этом городе. Я вкратце поведал о себе, стараясь придать рассказу связность и правдоподобие, однако счел за благо скрыть свою национальность и назвался голландцем, поскольку собирался отправиться в Японию, а эту империю, как известно, из всех европейцев разрешается посещать только подданным Голландии. Я сообщил таможенному чиновнику, что пережил кораблекрушение у берегов Бальнибарби, был выброшен на скалистый островок, затем поднят на Лапуту (об этом летучем острове чиновнику приходилось слышать), а теперь пытаюсь добраться до Японии, где может подвернуться случай попасть на родину.

Чиновник тут же заявил, что обязан меня арестовать и держать взаперти до тех пор, пока не поступят распоряжения от королевского двора. Он отправит сообщение о моем прибытии немедленно и надеется, что ответ будет получен в течение двух недель. Мне отвели сносное помещение, к которому был приставлен часовой. При этом я мог свободно прогуливаться по большому саду, обращались со мной вполне вежливо и весьма недурно кормили за счет казны.

Вскоре повсюду разнесся слух о прибытии иностранца из таких отдаленных краев, о которых никто ничего не слышал, и меня начало посещать множество любопытных горожан. Я пригласил в переводчики одного молодого человека, прибывшего вместе со мной на корабле; он был уроженцем Лаггнегга, но прожил несколько лет в Мальдонаде и в совершенстве владел обоими языками. С его помощью я мог беседовать с посетителями.

К назначенному сроку пришло письмо из дворца, в котором содержалось повеление доставить меня под конвоем в Трильдрогдриб — резиденцию короля. Вся моя свита состояла из юноши-переводчика, которого я уговорил поступить ко мне на службу. Нас посадили на мулов, а вперед был послан гонец с просьбой, чтобы его величество назначил день и час, когда я и мой спутник сможем удостоиться чести «лизать пыль у подножия его трона».

Таков был этикет при здешнем дворе, и вскоре я убедился, что это не просто вежливая фраза. В самом деле, через два дня после нашего прибытия мне приказали не только ползать на брюхе, но и в самом деле лизать пол по пути к трону. Впрочем, из уважения к иностранному подданному пол был так чисто вымыт, что пыли на нем оставалось совсем немного. Это была особая милость, которую оказывают только высоким сановникам и послам других держав. Иногда пол специально посыпают пылью, в особенности если лицо, удостоившееся чести лицезреть короля, имеет врагов при дворе. Как-то раз я видел важного вельможу, у которого рот был до того набит пылью, что он не сумел вымолвить ни единого слова. Ничего не поделаешь, ведь отплевываться в присутствии его величества здесь считается государственным преступлением.

При этом дворе существует еще один обычай, который я никак не могу одобрить. Когда его величество желает самым гуманным и мягким способом предать казни одного из своих приближенных, он велит посыпать пол неким ядовитым коричневым порошком, лизнув который приговоренный умирает в течение нескольких часов. Впрочем, нужно отдать должное безграничному милосердию этого монарха и его заботе о благе подданных (чему следовало бы поучиться и европейским правителям): после каждой такой казни король отдает строгий приказ самым тщательным образом вымыть пол в зале для аудиенций, чтобы удалить ядовитые частицы. В случае небрежного исполнения приказа на слуг обрушивается гнев его величества.

Но вернемся к тому, что происходило со мной. Я остановился на расстоянии четырех ярдов от трона, встал на колени, отвесил семь земных поклонов и произнес слова, которые выучил накануне: «Икплингглоффзсроб сквутсеромм блиоп мляшнальт звинн тнодбокеф слиофед гардлеб ашт!»

Это приветствие установлено законами страны для всех удостоенных королевской аудиенции. Перевести его можно примерно так: «Пусть ваше небесное величество переживет Солнце на одиннадцать с половиной лун!»

Рассеянно выслушав, король обратился ко мне с вопросом, сути которого я не понял, но снова отвечал заученной фразой: «Флофт дрин клерик дуольдам прастред мирпуш», что буквально означает: «Язык мой в устах моего друга». Этими словами я дал понять, что могу говорить, только пользуясь услугами переводчика. Тотчас ввели молодого человека, и с его помощью я ответил на все вопросы, которые его величество изволил мне задать в течение часа. Я говорил по-бальнибарбийски, а переводчик передавал все сказанное по-лаггнеггски.

Мне показалось, что королю я понравился, так как он приказал своему блиффмарклубу, то есть министру двора, подыскать для меня и моего переводчика покои во дворце, назначил нам довольствие и вручил кошелек с деньгами на мелкие расходы.

Я провел в этой стране целых три месяца, так как его величество не желал меня отпускать, осыпал милостями и делал очень лестные предложения. И все-таки я счел за лучшее провести остаток своих дней с женой и детьми.

Глава 10

Лаггнегцы народ обходительный и великодушный. И хотя местные жители не лишены некоторого высокомерия, свойственного всем восточным народам, с иностранцами они очень любезны, в особенности с теми, кто пользуется покровительством королевского двора. Я обзавелся множеством знакомых в высшем обществе и с помощью переводчика часто вел приятные беседы.

Один знатный господин как-то спросил меня: приходилось ли мне когда-нибудь видеть струльдбругов, или бессмертных? Я отвечал отрицательно и попросил этого джентльмена пояснить мне, что может означать слово «бессмертный» по отношению к людям, которые являются смертными созданиями. Тогда мой собеседник рассказал, что время от времени здесь, в Лаггнегге, рождаются дети с красным пятнышком на лбу, которое находится над левой бровью. Пятнышко служит верным признаком того, что такой ребенок никогда не умрет. Поначалу оно имеет размер серебряной монеты в три пенса, но с возрастом увеличивается и меняет цвет, становясь к сорока пяти годам черным как уголь. Дети с пятнышком рождаются так редко, что во всем королевстве не наберется и тысячи струльдбругов мужского и женского пола. Струльдбруги появляются на свет как в благородных семьях, так и в семьях простолюдинов, тут все зависит от чистой случайности, а их потомки являются такими же смертными, как и остальные.