Смиреннейший
слуга слуг Ваших
император Петр.
Доверившиеся этой бумаге несчастные теряли и жизнь и деньги.
Прошу всех, кому ученые наши потомки поручат комментировать этот глубокомысленный трактат, подходить с крайней осторожностью к некоторым темным пунктам, ибо, не принадлежа к vere adepti [257] [258], легко сделать опрометчивые и поспешные заключения; особенно в мистических местах, куда, ради краткости, включены arcana [259], подлежащие расшифровке в процессе комментирования. Я убежден, что все будущие сыновья Искусства будут благословлять мою память за столь приятное и полезное предуведомление.
Легко себе представить, какой огромный успех в обществе имели все вышеперечисленные замечательные открытия; но уверяю читателя, что я привел самое ничтожное их число; моим намерением было изложить лишь наиболее заслуживающие подражания и дающие наиболее выпуклое представление о находчивости и остроумии изобретателя. Поэтому неудивительно, что господин Петрв короткое время баснословно разбогател. Но, увы, наш прожектёр так жестоко натрудил себе мозги, что в заключение они пришли в расстройствои по малейшему поводу начинали ходить кругом. Словом, от спеси, прожектёрства и плутней бедный Петр совсем с ума спятил и стал предаваться самым диким фантазиям. В припадках безумия (как это обычно случается с людьми, у которых спесь повреждает рассудок) он называл себя всемогущим богоми подчас даже повелителем вселенной [260]. Я видел его (рассказывает автор этой повести) в трех старых высоких шляпах [261], напяленных одна на другую, с огромной связкой ключей [262]за поясом и удочкойв руке. В таком наряде он показывался и, если кто-нибудь подходил к нему поздороваться и подавал руку, Петрс большим изяществом, подобно хорошо выдрессированной болонке, протягивал свою ногу [263], а на отказ гостя принять эту любезность задирал ногу до самого его носа и награждал основательной зуботычиной; с тех пор эта зуботычина стала называться приветствием. Если кто проходил мимо, не отвесив ему поклона, Петр, отличавшийся большой силой легких, сдувал с невежи шляпу в грязь [264]. Тем временем все у него в доме пошло вверх дном, и братьям его приходилось туго. Первой его бутадой [265]по отношению к пим было вытолкать в одно прекрасное утро за дверь их жен [266], а заодно и свою собственную; на место же их велел привести с улицы первых встречных потаскушек [267]. Вскоре после этого Петрзаколотил дверь в погреб и не давал братьям ни капли [268] винак еде. Обедая однажды у одного именитого горожанина, Петрслушал, как тот, по примеру его братьев, усердно расхваливал говяжий филей. Говядина, — говорил умный горожанин, — царь всех кушаний. Она содержит в себе квинтэссенцию куропатки, перепелки, оленины, фазана, пудинга с изюмом и паштета.Когда Петр вернулся домой, ему пришло на ум воспользоваться этим рассуждением, приложив его, за отсутствием филея, к черному хлебу. Хлеб, дорогие братья, сказал он, есть главная поддержка жизни; в нем содержится квинтэссенция говядины, баранины, телятины, оленины, куропатки, пудинга с изюмом и паштета; в довершение всего туда подмешано должное количество воды, жесткость которой в свою очередь смягчена закваской или дрожжами, вследствие чего она превращается в полезную перебродившую жидкость, разлитую по всей массе хлеба.В строгом соответствии с этим рассуждением на другой день к обеду с большой торжественностью подан был каравай хлеба. Пожалуйста, братья,сказал Петр, кушайте, не стесняйтесь; это великолепная баранина; [269] или постойте: я уже почал и сам положу вам.С этими словами он с большой важностью взял нож и вилку, отрезал два больших ломтя от каравая и положил братьям на тарелки. Старший брат, не сразу проникнув в намерения господина Петра, начал весьма вежливо допытываться смысла этой мистерии. Почтительнейше осмеливаюсь заметить вашей милости, сказал он, тут должно быть какое-то недоразумение. — О, да ты большой забавник!вскричал Петр. Выкладывай-ка свою шутку, у тебя ведь голова всегда полна шуточками. — Нисколько, ваша милость! Если слух меня не обманывает, вашему сиятельству угодно было сейчас обронить словечко о баранине, и я от всего сердца был бы рад увидеть ее. — Что ты мелешь?воскликнул Петр, прикидываясь крайне удивленным. Ровнехонько ничего не понимаю.Тут вмешался младший брат — с целью внести ясность в положение. Мне кажется, ваша милость,сказал он, брат мой голоден и хочет барашка, которого ваше сиятельство обещали нам к обеду. — Что это за дурачество? Или вы оба с ума сошли, или очень вам сегодня весело, — а вы знаете, веселья я не люблю. Если тебе, капризнику, не нравится твой кусок, я отрежу другой, хотя, по-моему, я положил тебе самую лакомую часть лопатки. — Неужели, ваша милость,воскликнул первый брат, это по-вашему лопатка барашка? — Прошу вас, сударь,оборвал его Петр, кушайте, что вам положено, и прекратите, пожалуйста, ваши дерзости, так как я сейчас совсем не расположен терпеть их.Тут младший брат, выведенный из себя напускной серьезностью Петра,не выдержал: Черт возьми, сударь? Право же, для моих глаз, пальцев, зубов и носа это только корка хлеба!Вмешался и другой брат: Никогда в жизни не видел я куска баранины, до такой степени похожего на ломоть двенадцатипенсового хлеба. — Послушайте, господа,в бешенстве закричал Петр, вы просто слепые, непроходимо глупые, упрямые щенки; вот вам один простой довод, который убедит вас в этом; ей-же-ей, это самый настоящий добротный, натуральный барашек, не хуже, чем с рынка Леден-Холл; черт вас побери совсем, если вы посмеете думать иначе.Такое громовое доказательство не допускало дальнейших возражений; маловеры поспешили загладить свой промах. В самом деле,сказал первый, по более зрелом размышлении… — Да, да,перебил второй, тщательно все взвесив и обдумав, я нахожу, что ваше сиятельство вполне правы. — Вот то-то же!сказал Петр. Эй, любезный, налей-ка мне кружку красного вина! От всего сердца выпью за вас.Очень обрадовавшись, что Петр так скоро успокоился, братья почтительно его поблагодарили и сказали, что сами с удовольствием выпили бы за его здоровье. — Отчего же,сказал Петр. Я никому не отказываю в разумных просьбах. Вино в умеренном количестве подкрепляет. Вот вам по стакану. Это натуральный виноградный сок, а не бурда от ваших проклятых кабатчиков.Произнеся это, он снова положил братьям по большой сухой корке, приглашая их выпить не церемонясь, так как вреда от этого не будет. В этом щекотливом положении братья лишь пристально посмотрели на господина Петрада переглянулись между собой; увидя, какой оборот приняло дело, они решили не вступать больше в пререкания и предоставить Петруделать что ему вздумается: он явно был в припадке безумия, и продолжать с ним спор или укорять его значило бы сделать его в сто раз более несговорчивым.
Я счел нужным так обстоятельно изложить это важное событие, потому что оно послужило главной причиной знаменитого великого разрыва [270], происшедшего вскоре между братьями, после которого они так и не примирились. Но об этом разрыве я буду говорить подробно в одном из дальнейших разделов.
Следует заметить, что господин Петр, даже в минуты просветления, был крайне невоздержан на язык, упрям и самоуверен и скорее проспорил бы до смерти, чем согласился бы признать в чем-нибудь свою неправоту. Кроме того, он обладал отвратительной привычкой говорить заведомую чудовищную ложьпо всякому поводу и при этом не только клялся, что говорит правду, но посылал к черту всякого, кто выражал малейшее сомнение в его правдивости. Однажды он поклялся, будто у него есть корова [271], которая дает столько молока зараз, что им можно наполнить три тысячи церквей и — что еще более удивительно — молоко это никогда не киснет. Другой раз Петррассказывал, будто ему достался от отцастарый указательный столб [272], в котором столько гвоздей и дерева, что из него можно построить шестнадцать больших военных кораблей. Когда однажды зашла речь о китайскихтележках [273], настолько легких, что они могли идти на парусах по горам, Петр пренебрежительно воскликнул: Эка невидаль! Что же тут удивительного? Я собственными глазами видел, как большой каменный дом [274] [275] сделал по морю и по суше (правда, с остановками в пути, чтобы подкрепиться) около двух тысяч германских лиг!Всего замечательнее, что Петр уснащал эти рассказы отчаянными клятвами, будто ни разу в своей жизни он не солгал. После каждого слова он приговаривал: Ей-богу, господа, говорю вам святую правду. А всех, кто не поверит мне, черт будет жарить до скончания века!
