– Я боюсь, – прошептала девушка, и в этот момент маска взрослой женщины окончательно спала с лица, обнажив испуганного ребёнка, потерявшегося в жестоком взрослом мире.

Ольга на мгновение забыла усталость и цинизм. Протянула руку и легко коснулась запястья Алины.

– Послушай, – сказала тихо. – Что бы ни случилось, ты сможешь это пережить. Мы все можем пережить больше, чем думаем.

Алина повернулась к ней, и в глазах блеснули слёзы.

– А если мамы там нет? – спросила девушка. – Если забрали? Что мне делать?

Ольга задумалась. Не могла дать совет, в котором была бы уверена. Все они жили в мире, где правила постоянно менялись, где сегодняшний покровитель мог завтра стать обвинителем, где телефонный звонок среди ночи мог означать конец всему.

– Если мамы нет, – медленно произнесла Ольга, – позвони мне. Мы что-нибудь придумаем.

Она сама не знала, что именно они могли бы придумать, но сейчас Алине нужна была эта иллюзия защиты, призрачный план на случай худшего.

Подруга смотрела на неё с таким отчаянием и надеждой, что у Ольги сжалось сердце. В этот момент она вдруг ясно увидела, как хрупок их мир – мир молодых женщин, чьи тела стали разменной монетой в играх власть имущих. Увидела, как легко их могут сломать, раздавить, выбросить.

– Спасибо, – прошептала Алина, и в этом слове было столько искренней благодарности, что Ольга почувствовала стыд. Она ничего не могла обещать, ничего не могла гарантировать. Всё, что предлагала, – бессильное сочувствие и пустые обещания.

Алина глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду, и решительно открыла дверцу машины. Морозный воздух ворвался в салон, заставив Ольгу поёжиться.

– До завтра, – сказала Алина, уже стоя на тротуаре и придерживая пальто, которое трепал ветер. – Я позвоню, если… в общем, позвоню.

Девушка захлопнула дверцу, не дожидаясь ответа. Ольга наблюдала через заднее стекло, как маленькая фигурка в тёмном пальто быстро идёт по заснеженной улице, оставляя на свежем снегу цепочку следов. Алина не оглядывалась, но по напряжённой спине и слишком прямым плечам подруга видела, каких усилий стоило показное спокойствие.

Водитель снова тронулся с места, не дожидаясь указаний. Машина медленно покатилась дальше, и силуэт Алины становился всё меньше и меньше, пока не исчез за поворотом. Ольга откинулась на сиденье, внезапно почувствовав, как устала. Не просто физическую усталость после бессонной ночи, а глубокую, выматывающую усталость души.

Впереди был собственный дом – коммуналка на углу Садово-Спасской и улицы Кирова, где соседи наверняка уже проснулись и с любопытством прислушиваются к звукам в коридоре, чтобы отметить, в котором часу вернулась домой молодая актриса Литарина.

Ольга прикрыла глаза, стараясь не думать об Алине, о Елене Андреевне, о Миле с фальшивой бравадой, о Кривошеине, о министре Александрове, о профессоре Елдашкине с холодными руками. Стараясь не думать обо всём, что произошло этой ночью и что может произойти завтра.

«Победа» везла сквозь просыпающуюся Москву, мимо серых домов и заснеженных бульваров, и с каждой минутой страх за Алину и Елену Андреевну постепенно уступал место страху за себя.

Последний отрезок пути Ольга ехала в полном молчании. Водитель, казалось, забыл о пассажирке, сосредоточившись на дороге, а она сама не имела ни сил, ни желания нарушать тишину. Город за окном постепенно обретал дневные очертания – серые дома выступали из сумрака, прохожие чуть ли не толпами спешили по своим делам. Обыденная московская жизнь, такая далёкая от ночи за высоким забором дачи в Валентиновке, словно две реальности существовали в параллельных мирах.

Ольга смотрела на улицы, мимо которых проезжала машина, и мысленно готовилась к переходу из одного мира в другой. Нужно было стереть с лица следы косметики, спрятать глубоко внутри воспоминания о прошедшей ночи, надеть привычную маску скромной советской актрисы. В коммуналке вопросов не задавали – там действовал негласный закон невмешательства, но любопытные взгляды соседей всегда замечали каждую деталь: во сколько пришла, как выглядела, была ли одна.

Через затуманенное стекло город казался нереальным. Троллейбусы плыли, прохожие двигались медленно. Ольга поймала себя на мысли, что воспринимает окружающий мир с отстранённостью человека, привыкшего наблюдать, а не участвовать. Может, в этом и было спасение – в способности смотреть на себя со стороны, как на героиню пьесы, где каждый жест и каждая реплика заранее прописаны.

Профессор Елдашкин прошлой ночью снова говорил о Чехове. О том, как великий драматург умел показать трагедию повседневности, как за обыденными диалогами и мелкими событиями скрывал бездны человеческих страданий. Говорил, поглаживая обнажённое плечо Ольги сухими, холодными пальцами. «В тебе есть что-то от Нины Заречной, – шептал профессор на ухо. – Та же наивность, та же готовность принести себя в жертву искусству».

Ольге хотелось рассмеяться Елдашкину в лицо. Какая наивность? Какая жертва? То, что происходило между ними, не имело никакого отношения к искусству. Это была сделка – тело в обмен на роли, рекомендации, покровительство. Но девушка молчала, улыбалась, делала вид, что польщена сравнением с героиней «Чайки». Талант актрисы – не на сцене, а в жизни, где каждый день приходится играть разные роли.

Машина свернула на Садовое кольцо. Прямая дорога к дому, ещё несколько минут – и Ольга будет у себя, в своей комнате, за своей дверью. Сможет снять маску, смыть грим, забраться под одеяло и попытаться уснуть.

Ольга невольно вздрогнула, когда «Победа» остановилась у дома – трёхэтажного здания с облупившейся штукатуркой и тяжёлой деревянной дверью подъезда. Девушка не сразу заметила, что её привезли, погружённая в свои мысли.

– Приехали, – коротко бросил водитель, впервые за всю дорогу обратившись к пассажирке напрямую.

– Спасибо, – Ольга кивнула, собирая сумочку и перчатки.

Шофёр ничего не ответил. Даже не повернул голову, когда девушка выходила из машины, словно пассажирки не существовало. Может, так ему было легче – не видеть лиц тех, кого возил туда и обратно.

Ольга вышла из тёплого салона в морозное утро. Воздух обжёг лёгкие, заставив на мгновение задержать дыхание. Небо над городом давно просветлело, приобретая бледно-голубой оттенок. День обещал быть ясным и холодным, одним из январских дней, когда солнце светит, но не греет.

Девушка поднялась по ступеням к подъезду, стараясь не поскользнуться на обледенелом бетоне. За спиной послышался шум мотора – «Победа» уезжала, последняя ниточка, связывавшая с ночной жизнью. Теперь нужно было стать другой Ольгой – той, что живёт в коммунальной квартире, ходит на репетиции, стоит в очередях за хлебом.

Дверь подъезда была тяжёлой, со скрипучими петлями. Ольга потянула створку на себя, и в нос ударил знакомый запах – смесь кухонных ароматов, старой краски, подвальной сырости и кошек. Запах обычной московской трёхэтажки, где лестничные пролёты помнили шаги нескольких поколений жильцов, а стены впитали истории десятков семей, ютившихся за дверями коммунальных квартир.

Подъезд встретил полумраком – лампочка на первом этаже перегорела, и только тусклый свет из окна на лестничной площадке позволял различать ступени. Ольга начала подниматься, стараясь ступать как можно тише. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно здание само оповещало жильцов о возвращении.

На втором этаже Ольга замерла перед своей квартирой. Соседняя дверь принадлежала Дарье Степановне – старой учительнице с острым слухом и неуёмным любопытством. Девушка задержала дыхание, вслушиваясь в тишину за дверью соседки. Малейший шорох – и Дарья Степановна выглянет в коридор с неизменным «Олечка, голубушка, откуда так поздно?», а глаза при этом будут скользить по помятому платью, растрёпанным волосам, размазанной помаде.

Тишина. Ольга осторожно достала ключи, стараясь, чтобы металл не звякнул о металл. Ноги гудели после ночи на высоких каблуках. Девушка медленно вставила ключ в замочную скважину, поворачивая его с микроскопическими паузами на каждом щелчке механизма.