Том захлопнулся с глухим звуком.
— Технологии… Мы привыкли считать Россию локомотивом. Привыкли, что первый спутник ушел в небо в 1905-м. Что Циолковский — не калужский чудак, а глава Космофлота, принимающий рукопожатия Николая II.
— На деньги моего прадеда, замечу.
— Разумеется, куда без вас. А Князь Юрий Алексеевич Рюрикович, первый человек на орбите, 1941 год.
Перед глазами всплыла черно-белая хроника: молодой князь в летном шлеме машет рукой перед посадкой в «Восток», и его улыбка растапливает сердца всей планеты.
— В «Вероятностях» он полетел только в шестьдесят первом, — отозвался я. — И был сыном плотника, Гагариным.
— А у нас — Рюрикович. Ирония судьбы.
— Дело не в крови, Миша. Дело в старте. Смирнов дал нам фору в столетия. Двигатели внутреннего сгорания в восемнадцатом веке. Электричество — в начале девятнадцатого. Атом…
— Токамаки, — подхватил Михаил. — Искусственное солнце, зажженное в восьмидесятом. В той реальности они до сих пор возятся с грязным ураном. Чернобыль… Ты читал про Чернобыль?
— Читал. Жуткая катастрофа. У нас невозможная в принципе.
— Почему это?
— Другая философия безопасности. Принцип деда: «Защита от дурака должна быть абсолютной». Мы не гнали план к съезду партии, а строили надежно. Как Петергоф — на века.
Михаил встал, меряя шагами комнату отдыха.
— А «Сеть»? Интернет. В книге написано, его создали военные для управления ракетами.
— У нас — ученые. «Сеть Академии» для мгновенного обмена данными между Петербургом, Москвой и Владивостоком. 1955 год, первый электронный консилиум. Информация — кровь прогресса. Пережмешь артерию цензурой или секретностью — начнется гангрена. Смирнов это понимал. Да и сам ты все это знаешь. Чего ты пристал?
— Да я в шоках просто! Он многое понимал, — вздохнул Император. — Читаю его мысли о России… «Мы не должны догонять. Мы должны идти своим путем. Не копировать, а создавать».
— И мы создали. Русский Ампир. Русскую науку. Модель общества, где Император — не тиран, а арбитр, гарант стабильности. А реальную работу делают профессионалы.
— Технократы вроде тебя? — усмехнулся он.
— И политики вроде тебя, не мешающие технократам работать.
Подойдя к окну, мы смотрели, как в водах канала отражаются огни города, не знавшего войн и блокад. Мегаполиса, растущего триста лет без перерывов на катастрофы.
— Знаешь, что поражает в «Вероятностях» сильнее всего? — спросил я, все решив раскрыть главный вывод, который сделал сам для себя. — То, с какой легкостью они всё теряли. Великую страну, культуру, веру. Сначала в семнадцатом, потом в девяносто первом. Разрушали до основания, чтобы строить на обломках. Сизифов труд.
— А мы просто возводили этаж за этажом, — кивнул Михаил. — Не трогая фундамент.
— Эволюция вместо революции. Главное наследие Смирнова. Он научил нас не ломать.
— И смотреть вверх, — добавил Император, глядя в звездное небо. — Луна. Марс. Базы в кратере Тихо и долинах Маринера. Русские города на других планетах. Там они только флаг воткнули, а мы там живем.
— Нам тесно на Земле. Русской душе нужен масштаб.
— И мы его получили.
— Выходит, все-таки мистика? — Михаил гипнотизировал взглядом листы бумаги. — Провидец?
Тяжелый вздох подавить не удалось. Император слишком умен. И дьявольски настойчив.
— Миша, вспомни девиз Смирновых: «Делай что должно». Ни слова о магии, только прагматизм.
— Зато в архивах — сплошные белые пятна, — парировал он. — Я поднимал отчеты Ушакова. Тайная канцелярия рыла землю под твоим предком двадцать лет. Итог — ноль. Он возник с чистой биографией и головой, набитой чертежами, опережающими время на столетия.
Император подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота:
— Откуда он знал про распад ядра? Про пенициллин? Про то, что нефть станет кровью войны?
Его взгляд стал тяжелым, испытующим. Он все пытается выудить из меня признание.
Я напрягся. Тайна, которую род Смирновых охранял триста лет ревностнее, чем золотой запас, повисла на волоске. Мы не доверяли её бумаге, передавая шепотом, от отца к сыну, как код запуска.
Вскрыть карты? Рассказать, что Первый Инженер — беглец из мира, сожженного глупостью?
Нет. Правда — штука взрывоопасная. Она может снести фундамент веры в то, что мы сами, своим умом построили этот рай.
— Люди обожают сказки, Ваше Величество, — я выдавил самую безмятежную из своих улыбок. — Поверить в пришельца проще, чем признать существование гения-самоучки.
— Сказки, говоришь… — протянул Михаил. — А это как объяснишь?
Он кивнул на оттопыренный лацкан моего пиджака.
— Ты никогда с ним не расстаешься. С этой… реликвией.
Дерринджер. Холодный, хищный кусок стали.
— Дед называл его «Напоминанием», — тихо произнес я. — Любил повторять: «Знание — не магия, а груз. И носить его нужно осторожно, чтобы не выстрелило в ногу».
Я посмотрел на сцену. Там голографический Смирнов, размахивая руками, доказывал что-то Петру I.
— Он не был магом, Миша. И богом не был. Он был инженером. Человеком, понимающим сопромат. И сопромат человеческих душ в том числе.
— Душ?
— Именно. Главный его проект — не этот пистолет и не дирижабли. Главный проект — это мы.
Я обвел рукой зал, заполненный элитой Империи.
— Железо ржавеет, механизмы изнашиваются. Вечны только идеи. В мире «Вероятностей» хватало ракет и расщепленного атома, но там не было главного — порядка в черепной коробке. Там убивали за ресурсы, за химеры, просто от страха. Дед понял: мало дать людям технологии, нужно перепрошить им софт.
Взгляд Императора был прикован к моему лицу.
— Он не дал Петру стать тем кровавым деспотом из учебников «другой истории». Смягчил его сердце, направил энергию на созидание. А Алексея?
— Что, Алексея?
— В той вероятности отец казнил сына. За слабость. Мой дед перехватил инициативу. Он дал царевичу цель, сделал его сильным. Выковал из испуганного мальчика великого правителя, построившего правовое государство.
Я спрятал дерринджер обратно.
— Он менял людей, Миша. Не указами, а личным примером. А уже эти люди меняли мир. Вот и весь секрет. Никакой мистики. Только педагогика, здравый смысл и немного инженерного ума.
Михаил молчал. Он смотрел на сцену, но видел, кажется, иное. Своего великого предка, плачущего в коридоре с внуком на руках.
— Выходит, он просто… научил нас быть людьми?
— Людьми, которые умеют думать. И не боятся завтрашнего дня.
Зал погрузился в темноту. Грянула увертюра. Финал. Старт звездолета «Смирнов».
— Красивая версия, — наконец произнес Михаил. — Мне нравится. Инженер, который починил историю.
— Пусть будет так.
Мы замолчали. Я знал: Император не поверил до конца. Слишком много белых ниток. Но он принял правила игры.
Фундамент мира должен быть прочным. А некоторые тайны — вечными.
Овации, взорвавшие зал, остались за толстым стеклом — Михаил знаком велел открыть двери на балкон.
Ночной воздух Петербурга пах холодным морем.
Внизу, опрокинутым звездным небом, сиял город. Магнитные трассы, опоясывающие иглы небоскребов, пульсировали мягким лазурным светом, а над заливом, словно светлячки, зависли огни грузовых платформ. Потомки тех самых «Катрин», только теперь они полновесные воздушные суда.
Впрочем, все внимание притягивал запад. Кронштадт.
Там, на искусственном острове, вонзалась в небо стартовая игла — километровая башня из сверхпрочного композита.
— Время, — негромко произнес Михаил, сверяясь с механическим хронометром Breguet.
Горизонт дрогнул.
Ослепительно-белая игла света беззвучно вспорола облака, соединив залив с зенитом, инверсия небес, рухнувших на землю.
Следом навалился звук, тяжелая, нутряная вибрация, от которой жалобно звякнул хрусталь в бокалах. Гравитационный привод. Сила, способная сдвигать тектонические плиты, но смиренная человеческим гением.
