История продолжалась, только теперь ее чернила состояли из пара, электричества и дерзкой мечты. И, кажется, это была хорошая история.

Эпилог

Двадцать первый век наступил в России строго по расписанию. Развалившись в кресле Императорской ложи Мариинского театра, я лениво взбалтывал шампанское, игнорируя сцену ради панорамного окна за спиной. За бронированным стеклом, дышал Петербург 2027 года.

Пожрав будущее, город переварил его в имперский ампир. Белокаменные иглы небоскребов, окантованные колоннадами и барельефами, вспарывали низкое осеннее небо. Между ними, скользя по невидимым магнитным струнам, проносились флаеры — ртутные капли, презирающие гравитацию.

Ни смога, ни пробок. Энергия текла от термоядерных реакторов, упрятанных глубоко в гранит, и отражалась от орбитальных зеркал. Чистота, стерильность, величие. Внизу, под прозрачным куполом пешеходного Невского, пульсировала толпа, омываемая вспышками голограмм — реклама, сводки бирж, фрактальное искусство. Древние же дворцы — Зимний, Аничков, Строгановский — застыли в неприкосновенности. Музей под открытым небом, нашпигованная начинкой звездолета.

— Скучаешь, Дим? — послышался голос Михаила II.

Самодержец Всероссийский расположился в соседнем кресле, расстегнув ворот парадного мундира. Тридцать пять лет, спортивная выправка и фирменный «романовский» прищур — смесь насмешки и стальной хватки. На запястье мягко пульсировал браслет комма — пульт управления половиной планеты.

Мы дружили с первого класса Лицея. Традиция, въевшаяся в генокод империи. Император и Смирнов. Как Петр и Петр. Как Алексей и Алексей. Теперь очередь Михаила и Дмитрия. Редко, но получалось в роду быть одного возраста с правителем. Мне повезло.

— Размышляю, Ваше Величество.

— О котировках акций? Или о том, как твой пращуров пращур перекраивал Европу огнем и мечом?

Михаил кивнул на сцену. Там гремела премьера оперы «Основатели». Голографические декорации рисовали агонизирующую Вену, а синтезированный лучшими аудиосистемами рев «Горынычей» заставлял вибрировать пол под ногами.

В центре композиции стоял актер, изображающий моего предка. Граф Петр Смирнов, Первый Инженер. Высокий, красивый, источающий пафос, от которого сводило скулы. Указующий перст направлен на врага, в другой руке сжат чертеж.

— Переигрывает, — поморщился я. — Героизм через край. Дед в дневниках писал: в ту минуту он мечтал о горячей похлебке и сне. А еще проклинал тесные сапоги.

— Народу плевать на мозоли, Дима. Народу необходим миф. Титан, пришедший, увидевший и перестроивший мир.

Михаил сделал глоток шампанского.

— Кстати, о технике. Мне доставили нового «британца». «Рендж Ровер». Ручная сборка, кожа, мореный дуб. Винтаж чистой воды.

— Снова британский металлолом? — фыркнул я. — Миша, гараж забит «Руссо-Балтами» и «Аврорами» на антиграве. К чему тебе эта колесная колымага?

— В ней есть душа, — парировал Император. — Твой «Руссо-Балт» — компьютер, совершенство без изъяна. Британец же будто живой. Капризный. Ломается. Двигатель внутреннего сгорания рычит, воняет бензином — настоящая симфония несовершенства. Стиль, понимаешь? Экзотика. Это единственное что у них хорошо получается.

— Единственное, — согласился я. — С того момента, как мы сожгли их верфи. Теперь им остается только клепать элитные игрушки для богатых русских. Остров-мастерская.

— Снобизм тебе не к лицу, граф. Они стараются. Ты-то хоть прими титул князя.

Я фыркнул, вот еще. Но пойду против воли предка.

На сцене тем временем сгущалась драма. Петр Великий (идеально подобранный двухметровый гигант) сжимал Смирнова в объятиях под аккорды арии «Братство стали». Зал, набитый элитой — министрами, генералами космофлота, главами мегакорпораций, — боялся лишний раз вздохнуть.

Наблюдая за действом, я ловил себя на мысли о причудливом преломлении истории.

Там, в восемнадцатом веке, один человек — мой предок — нажал на нужный рычаг, и мир сошел с привычной колеи.

Владычица морей Англия надорвалась, пытаясь восстановить флот, увязла в колониальных войнах в Америке (при нашей активной поддержке индейцев и французов), и в итоге окуклилась. Милая, провинциальная страна, знаменитая портными, виски и теми самыми «Рендж Роверами», к которым так неравнодушен наш монарх.

Франция осталась союзником. Капризным и гордым, но верным. Германия, так и не сплотившаяся в Рейх, представляла собой лоскутное одеяло из Пруссии, Баварии и Саксонии — конфедерацию под мягким, но настойчивым протекторатом России.

А Русская Америка раскинулась от Аляски до Калифорнии. Форт-Росс вырос в мегаполис, уступающий размерами только Ново-Архангельску. Восточное побережье пестрело британскими псевдоколониями, французской Луизианой и независимыми штатами, вечно грызущимися между собой и бегающими к нам за арбитражем.

И над всем этим возвышалась Россия. Сверхдержава. Гегемон Евразии.

Мировые войны остались в непрожитом кошмаре. Любая попытка поднять голову давилась в зародыше. Экономическая удавка или точечный удар спецназа решали вопрос. Технологический отрыв, заложенный Смирновым, мы берегли как зеницу ока.

— Антракт, — Михаил поднялся, прерывая мои мысли. — Идем курить.

— Минздрав запретил, да и генетики против.

— К черту генетиков. Я Император, в конце концов.

В приватной курительной комнате Михаил раскурил кубинскую сигару, прямиком из нашей карибской фактории, выпустив густое облако дыма в потолок.

— Знаешь, — произнес он задумчиво. — Вчера я наконец-то добрался до «Вероятностей».

Мышцы спины мгновенно напряглись. «Вероятности» — закрытая часть архива Смирновых. Мемуары Первого Инженера, описывающие иную историю. Ту, из которой он сбежал. Наш род хранил эту книгу как величайшую тайну, открывая доступ лишь главам семьи и Императорам. Да и то, отрывками, копиями.

— И каково впечатление? — осторожно спросил я.

— Жутко, — Михаил поежился. — перевороты, революция, расстрел царской семьи в подвале… Атомные грибы над городами. Холодная война, где мир балансировал на лезвии бритвы. Неужели такой ад мог существовать?

— Хаос всегда рядом, Миша. Дед писал: история — это тонкий лед. Вынь стержень — и всё упадет в кровавую кашу. Он видел тот вариант. Мысленно жил в нем. И положил жизнь на то, чтобы мы оказались здесь.

— Откуда он знал? — взгляд Императора впился в меня. — Скажи честно, друг. Без графских уверток. ДВС, антибиотики, распад атома… В его чертежах из спецхрана формулы, до которых наши физики дозрели только к двадцатому веку.

Этот вопрос задавал каждый Император своему Смирнову. Эдакая традиция, обязательная к исполнению.

— Давай я тебе дам популярную версию. Легенды приписывают ему дар провидения, — уклончиво ответил я.

— Легенды… — хмыкнул Михаил. — А твоя версия?

Сунув руку в карман, я нащупал старый, потертый предмет.

Дерринджер которым Петр Смирнов брал Щеглова. Стволы рассверлены, механизм смазан, но рукоять до сих пор хранит царапины от его ногтей. Я достал его из кармана.

— Семейная реликвия, — я протянул пистолет Императору. — Дед звал его «последним аргументом».

Михаил взвесил оружие на руке.

— Тяжелый. И… чужеродный. Будто вчера сделали.

— Технологии будто нынешние, да, — кивнул я.

Глаза Михаила расширились. В них читалось понимание. И уважение к тайне, которую лучше не озвучивать вслух.

— Выходит…

— Кто знает, Ваше Величество. Возможно, просто человек, отчаянно желавший выжить. И спасти свой дом.

Император вернул пистолет.

— Спасибо ему за то, что мы здесь. А не в екатеринбургском подвале.

Звонок возвестил о начале второго акта.

— Идем, — скомандовал Михаил. — Сейчас самое интересное. Смирнов подает в отставку, чтобы строить Академию.

— Любимый момент, — улыбнулся я. — Иногда мне кажется, это был его самый тонкий ход. Уйти в тень, чтобы остаться навсегда.