Нефрет сидела на каменной скамье возле молельни и плела цветочную гирлянду. Услышав, как я приближаюсь, она подняла голову. Очевидно, моё лицо отражало пережитое потрясение, потому что она сразу поднялась и подвела меня к скамье.

– Я отправляюсь в замок Чалфонт, – рассеянно промолвила я. – Я пыталась связаться с Эмерсоном и Рамзесом, но их не оказалось ни в лондонском доме, ни в музее, поэтому пришлось оставить им сообщение. Я не смею откладывать, я должна немедленно поехать к Эвелине. Ты поедешь со мной?

– Конечно, если ты хочешь.

– Может быть, это успокоит Эвелину, – вздохнула я. – Как ей выдержать такое? Я разговаривала с Уолтером...

Я бы и дальше сидела там в оцепенении и горе, если бы Нефрет не заставила меня встать и не повела к дому.

– Я помогу тебе собрать вещи, тётя Амелия. И, конечно, поеду вместе с тобой. Как это произошло?

– Внезапно и… слава Богу… мирно, – ответила я. – Она была совершенно здорова накануне вечером, когда Эвелина укладывала её в кроватку. А сегодня утром няня обнаружила…

Я разрыдалась. Тонкая рука Нефрет обхватила мою талию.

– Не печалься, тётя Амелия. Я попросила Табирку присмотреть за ней. Его храбрость так же сильна, как нежно его сердце; он защитит её от опасностей тьмы и благополучно проводит в объятия бога.

В то время я почти не обратила внимания на небольшую речь Нефрет, чувствуя только утешение, которое она принесла мне. Но, вспомнив этот разговор спустя некоторое время, я испытала странное чувство. Разве я рассказывала ей о смерти малышки? Я не помнила ничего подобного, и всё же Нефрет знала – знала раньше, чем я произнесла хоть слово. Ещё более тревожной была её ссылка на древнюю (и, безусловно, ошибочную) религию, от которой она предположительно отреклась. Не поэтому ли она тайком ушла в молельню близ могилы своего приёмного брата – чтобы прошептать молитвы и принести подношения старым богам, которым тайно поклонялась?

(Маленькие подношения, иногда оставляемые мной на алтаре, были просто символом уважения, и я считаю, что по этому поводу не требуется никаких объяснений. И я уверена, что аккуратно выстроенные в ряд бутылки с Лучшим Коричневым Тёмным Пивом Бикла, появились с той же целью. Кстати, не от Нефрет, так как покупка спиртных напитков была для неё невозможна. Равно как юридически невозможно и для Рамзеса, но у моего сына имелись свои методы – скорее всего, здесь приложил руку Гарджери, его преданный поклонник.)

Эвелина и её муж Уолтер, младший брат Эмерсона и тоже выдающийся египтолог, были нашими лучшими друзьями, а также нашими ближайшими родственниками. Они всецело посвящали себя своим детям, и я ожидала, что найду Эвелину в прострации. Но когда дворецкий Уилкинс, чьи глаза явно покраснели, объявил о нашем прибытии, она тут же спустилась к нам. И – по крайней мере, внешне – выглядела менее расстроенной, чем он.

– Нам повезло больше, чем большинству семей, дорогая сестра, – изрекла она с застывшей улыбкой. – Бог оставил нам пятерых здоровых детей. Мы должны смириться с Его волей.

Было трудно критиковать эту замечательную демонстрацию христианской силы духа, но к исходу лета я пришла к выводу, что Эвелина явно перегнула палку. Лучше слёзы и истерия, чем эта ужасная улыбка. Эвелина не носила траура и чуть ли не злилась, когда видела, что его ношу я. И когда после беспокойных совещаний с Эмерсоном и Уолтером я сказала ей, что мы решили остаться на зиму в Англии вместо того, чтобы, как обычно, отправиться в Египет, она впервые обратилась ко мне с горькими упрёками. Я непременно должна уехать. Я так плохо думаю о ней, что полагаю, будто она не может обойтись без моей поддержки? Я ей не нужна. И никто ей не нужен.

Включая её собственного мужа. Они с Уолтером теперь занимали отдельные спальные комнаты. Уолтер не стал бы говорить об этом со мной: он был слишком скромен и слишком верен Эвелине, чтобы жаловаться. Но в разговорах с Эмерсоном он сдерживался заметно меньше, а Эмерсон вообще никогда не отличался сдержанностью:

– Будь оно всё проклято, Пибоди, что за чертовщина? Она убьёт Уолтера; он преданно любит её и никогда не подумает о том, чтобы… э-э… уйти к другой женщине. У мужчин есть свои потребности...

– Полная чушь! – завопила я. – Что за идиотский бред! Если уж на то пошло, так и у женщин есть свои потребности, и уж тебе-то должно быть известно об этом лучше других... Эмерсон, немедленно отпусти меня! Я не собираюсь сейчас отвлекаться!

– Проклятье, – чертыхнулся Эмерсон. – Она делает это, чтобы наказать его. Как Лисистрата^[29]. Пибоди, если бы ты когда-либо осмелилась провернуть со мной такой трюк…

– Но, дорогой, со стороны Эвелины это не уловка. Я сомневаюсь, что она сама знает, почему действует именно так. А вот я – знаю. Она злится – злится на Небеса. Она не может расквитаться с Богом и поэтому наказывает всех вокруг, а больше всего – себя. Она винит себя в смерти ребёнка.

– Не забивай мне голову своими псевдопсихологическими россказнями! – заорал Эмерсон. – Это абсурдно. Как она может обвинять себя? Врач сказал…

– Дух человека не рационален, Эмерсон, – поэтически произнесла я. – Я знаю, о чём говорю. Я сама зачастую испытывала угрызения совести за несуществующую вину, когда Рамзес попадал в неприятные ситуации, даже если это случалось из-за его собственных ошибок. Эвелина также чувствует вину и страх. И не хочет, чтобы у судьбы появились другие заложники.

– А, – кивнул Эмерсон. И призадумался. – Но, Пибоди, есть способы…

– Да, дорогой, я знаю. Оставим в стороне эффективность этих методов и невозможность в настоящее время обсуждать их с Эвелиной... Это всё не относится к делу, Эмерсон; нам сейчас нужны не практические решения, нам нужен способ разбудить её, а я… я не знаю, как это сделать. – Я отвернулась. На этот раз, когда Эмерсон обнял меня, я не протестовала.

– Ты что-нибудь придумаешь, Пибоди, – мягко сказал он. – Ты всегда что-нибудь придумываешь.

Но у меня ничего не вышло, и с того разговора прошло четыре месяца. Мы задержали отъезд на больший срок, чем обычно, в надежде увидеть улучшение, которое, увы, не наступило, а также и потому, что в этом году произошли некие изменения. Рамзес и Нефрет впервые должны были сопровождать нас, и я решила, что их образование не должно прерываться. Но найти репетитора любого пола оказалось намного сложнее, чем я ожидала. Большинство претендентов, с которыми я беседовала, отказалось от должности после того, как узнали, что им придётся провести зиму в палатке или египетской гробнице. (Несколько более стойких исчезли после разговора с Рамзесом.)

Поэтому, когда вскоре после нашего прибытия в «Шепард-отель» ко мне подошла мисс Мармадьюк, я расценила это, как неожиданный подарок судьбы. Её документы были безукоризненны, рекомендации исходили из самых высоких слоёв общества, а причина поиска работы только повышала ценность мисс Мармадьюк в моих глазах, поскольку, как она объяснила, во время туристической поездки, организованной компанией Кука^[30], она просто влюбилась в Египет^[31]. Услышав от общих знакомых о нашем скором прибытии и о том, что мы нуждаемся в наставнике для обучения детей, она отложила отъезд в надежде получить место у нас – и в надежде, как смущённо объяснила, узнать что-нибудь о древностях страны. Это порадовало Эмерсона, который при первой встрече отнюдь не пришёл в восторг. Он надеялся начать подготовку женщины-египтолога, но не мог найти подходящего кандидата. В то время женщин среди студентов было мало, так как большинство профессоров предпочли бы, чтобы в их классах находился маньяк-убийца, нежели женщина. Кроме того, у мисс Мармадьюк имелся некоторый секретарский опыт, и она была вполне готова разделить обязанности по оформлению документов, что требуется при всех археологических раскопках, если те проводятся по правилам.