Солнце играет в волосах Ольги, окутывая её тёплым золотистым сиянием. Рядом с нами пестреют разноцветные тюльпаны – алые, жёлтые, розовые, – все они тянутся к солнцу, будто хотят уловить каждый его лучик. За нашими спинами старая яблоня покрылась белыми соцветиями, словно сахарной ватой, и её сладковатый аромат смешивается с запахом свежей травы. Воздух полон весенними ароматами: где-то цветёт сирень, а лёгкий ветерок доносит терпковатую нотку молодой хвои. Даже земля, прогретая майским теплом, источает едва уловимый запах влажной зелени и прошлогодних листьев.

Виталий разваливается на стуле, ловит взглядом пчелу, которая жужжит над чайником. «Чай, видимо, сладкий», – шепчет он мне, и я фыркаю.

Вокруг – тихий гул весны: проснулись и жужжат пчёлы, и воздух будто звенит от тепла. Но под этой идиллией – напряжение.

Ольга начинает говорить, не дожидаясь вопросов. Она была мне больше, чем бабушкой…» Голос Ольги дрожит, как лист на ветру. Её пальцы сжимают чашку так, будто пытаются ухватить последнее тепло.

– Когда мамы не стало, а Алла сбежала в город… мы остались вдвоём. Как два одиноких дерева в этом саду.

Луч солнца скользит по её слезе, прежде чем она резко смахивает её.

– Аркадий? Ха!

Горький смешок вырывается из её груди.

– Бабушка видела его насквозь. Даже в восемьдесят лет – всё тот же бабник. Ходил между ней и Валей, как кот между мисок.

Она резко встряхивает головой.

– За неделю до… она сказала: ‹Олюшка, хватит. Этого козла пора гнать метлой›. Но…

Ольга замолкает. Где-то над нами с тяжёлым жужжанием пролетает шмель.

– Не успела.

«За неделю, – стучит у меня в голове, – за неделю, это 25 апреля».

– За неделю? – тихо спрашиваю я.

– Я как раз в тот день к ней приезжала…

Ольга перебирает край скатерти, и вдруг её пальцы замирают. Губы дрожат в попытке улыбнуться, но получается только горькая складка.

– Как всегда – с полными сумками. Бабуля ведь даже холодильник для меня специальный держала, знала, что я люблю её соленья…

Ветер шевелит ветви яблони над нами, и тень листьев пляшет по её лицу – то тёмному, то светлому.

– В тот день… – Она резко сглатывает. – Сидели вот так же за столом. Она пирог с вишней достала – знала, что мой любимый. И вдруг говорит таким… таким твёрдым голосом: «Оля, хватит. Как Аркашка из санатория вернётся – метлой его».

В её глазах вспыхивает что-то яростное:

– А знаешь, как она ножи точила? – неожиданно бросает Ольга, и её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. – Так вот… так же и голос у неё стал. Острый-острый. Я прямо почувствовала в нём ненависть к Аркадию.

Я обмениваюсь с Виталиком многозначительным взглядом – в его глазах мелькает тот же вопрос, что и у меня. Пальцы сами собой сжимают билет на электричку в кармане.

– А что ещё было интересного в те выходные? – осторожно спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно.

Ольга задумчиво вертит в пальцах чайную ложку. Солнечный луч играет на металле, бросая блики на её лицо.

– Вроде бы всё как обычно… – Она делает паузу, и в этот момент где-то в кустах резко чирикает воробей, будто торопя её. – Разговаривали много. Бабуля…

Губы её вдруг дрогнули.

– Она хотела дом на меня переписать.

Виталик резко поднимает брови. Я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

– Говорит: «Ты одна обо мне заботишься. Аллу я много лет не видела – зачем он ей? Пусть всё твоё будет».

Ольга нервно проводит рукой по скатерти, смахивая невидимые крошки.

– Я сначала отказывалась… А потом решила – пусть будет, как бабушка хочет.

Тень от яблони вдруг удлиняется, будто сад затаил дыхание.

– Только… – её голос становится едва слышным, – всё осталось на словах.

«Вспомнила!»

Ольга резко вскидывает голову, и её волосы, выбившиеся из пучка, ослепительно вспыхивают на солнце.

– В тот день приходила Татьяна…

Её пальцы вдруг сжимают край стола так, что белеют костяшки.

– Опять скандалили. Боже, как они орали! – Она понижает голос, будто даже сейчас боится быть услышанной. – Этот их дурацкий спор длится с самой зимы. Из-за трактора…

Виталик перехватывает мой взгляд – в его глазах тот же немой вопрос.

– Бабуля же у нас председатель посёлка была. – Ольга нервно облизывает губы. – А Татьяна своё старьё ей впарить пыталась. Говорила: «Вам же для хозяйства надо!» А бабушка… она отказалась. Говорила мне потом: «Олюш, это не просто трактор… Там что-то нечисто».

Тень скользит по её лицу, когда облако закрывает солнце.

Ольга вдруг сникает, будто из неё выдернули стержень. Плечи опускаются, словно под тяжестью невидимого груза, а по щекам – одна за другой – скатываются слезинки. Они падают на скатерть, оставляя тёмные круглые пятна, будто следы дождя на пыльной дороге.

Мы с Виталиком застываем в растерянности. Он беспомощно переводит взгляд с Ольги на меня, его пальцы нервно барабанят по столу.

Но я уже двигаюсь – инстинктивно, без раздумий. Присаживаюсь рядом с Ольгой на садовую скамью, которая скрипит под нашим весом. Осторожно обнимаю её за плечи и чувствую, что она вся дрожит.

– Всё хорошо… – шепчу я, хотя прекрасно понимаю – ничего не хорошо. Её горе горячее, чем солнце над нашими головами, а боль – острее, чем шипы на бабушкиных розах.

Ольга бессильно роняет голову мне на плечо.

– Она последняя была… – вырывается у неё сдавленно. – Последняя, кто меня по-настоящему любил…

Виталик тихо пододвигает коробку с салфетками. Его обычно озорные глаза сейчас серьёзны и печальны. Где-то вдали кричит петух, пытается разорвать эту тягостную тишину. А я просто сижу и глажу Ольгу по спине, чувствуя под пальцами её хрупкие плечи. Такие же хрупкие, как и эта история, которая с каждым словом становится всё страшнее и запутаннее…

Ольга уходит, а нас с Виталиком ждет горячее обсуждение.

– Так! – Виталий резко хлопает ладонью по столу, отчего подпрыгивают чашки. – Давай по порядку. У нас есть… – Он загибает пальцы, перечисляя. – Билет на электричку – 25 апреля, день, когда баба Лида решила прогнать Аркадия и когда приехала Ольга. Странный трактор, который Татьяна пыталась всучить, а бабушка считала «нечистым». Неоформленное наследство.

Я киваю, достаю из кармана смятый билет и кладу его на скатерть рядом с сахарницей.

Виталий наливает нам по чашке остывшего чая. В его глазах – знакомый блеск азарта.

– Значит, план такой: идём к тёте Зине. Если кто и знает всю подноготную про Татьяну и её трактор, так это она.

Тётя Зина встречает нас на пороге с кастрюлей в руках.

– Ой, детки, а я думала, кто под окнами шуршит – то ли ворюги, то ли ёжики! А это вы… Ну заходите, коль припёрлись. Только тихо – у меня тут кот спит, а он у нас нервный.

Мы с Виталиком проскальзываем в дверь и видим того самого кота. Он совсем не выглядит нервным. Даже наоборот, валяется на полу в солнечных лучах и подставляет своё брюшко, чтобы его погладили. Этого рыжика я уже вижу не в первый раз, как будто он всегда рядом.

– Тётя Зина, вы же всех здесь знаете и Татьяну с трактором тоже, наверное, знаете. Мы вот познакомиться с ней хотели.

Тётя Зина ставит кастрюлю на стол с жутким грохотом

– Чего там знакомиться-то?– фыркает она, закатывая глаза. – С Татьяной, говорите? Да она ж, милок, не для знакомств – она для выживания. Как та оса: подойдёшь не так – цапнет!

Кот, будто в подтверждение, выпускает когти и рвёт половик.

– А уж с её-то сынком…– Тётя Зина машет половником, как дирижёрской палочкой. – Он у нас не тракторист, а стихийное бедствие! Этот специалист после первой борозды мог запросто вспахать соседский забор вместо картошки! Бабка Лида говаривала: «Зин, да я лучше на себе плуг таскать буду, чем этому алкашу технику доверю!»

– То есть… причина отказа была не в тракторе, а в… – кашляет Виталий.

– В том, что у его руля сидел человек, который путал педали с бутылками! – Но вдруг тётя Зина становится серьезной. – Но вот что странно: после отказа Лиду как подменили. Ходила, всё на тот трактор косилась, будто он не железный, а проклятый…