Нда. «Балласт» решил обернуться торпедой. Ну, посмотрим, посмотрим…

— Спасибо, Александр Николаевич, — коротко кивнул я. — А сейчас мне нужна связь.

— С кем?

— С Нью-Йорком. Генконсульство. Срочно.

Поскребышев бросил взгляд на настенные часы.

— Леонид Ильич, голубчик, побойтесь бога! В Нью-Йорке сейчас шесть утра. Люди спят.

— Будите, — коротко отрезал я. — Дело государственной важности.

Связь дали только через сорок минут.

В трубке трещало и выло, словно океан пытался перегрызть медный кабель. Сквозь электрический шторм пробился голос Яковлева — сонный, хриплый, но настороженный. — Алло! Москва? Слышу вас!

— Александр Сергеевич! — чтобы что-то расслышать, я с такой силой прижимал трубку к уху, что стало больно. — Докладывай! Что с продувками?

— … дули! — прорвалось сквозь треск. — Слышите меня, Леонид Ильич⁈ Только вчера закончили! Результаты… черт, результаты отличные! Дуглас выбил-таки «наковскую» трубу…

— Цифры! Давай цифры!

— Аэродинамика чистая! Есть что поправить, но это ерунда. Если поставим «Испано», выдающий на взлете восемьсот шестьдесят сил… Расчетная скорость — пятьсот сорок! Пятьсот сорок километров в час, Леонид Ильич!

Пятьсот сорок. Это был козырной туз. И-16 выдавал чуть больше четырехсот тридцати. Разница в сто километров — это пропасть. Конечно, мы рассчитывали на большее, но ведь и климовский мотор будет прогрессировать. При мощности в 1000–1100 лошадей вполне можно рассчитывать и на плановые 600 километров в час!

— Отлично! Теперь слушай внимательно. Времени нет. Свяжись с Северским.

— С белоэмигрантом? Зачем?

— У него в ангаре стоит прототип. Сухопутная версия его амфибии, двухместная машина. Помнишь, он показывал?

— Помню. «SEV-3XAR». Но он же сырой…

— Забираем! — яростно рявкнул я. — Пока без покупки. Оформи как образец для изучения. Мне нужна эта машина в Москве. Живьем и как можно быстрее!

— Но зачем нам двухместный истребител? — Яковлев явно окончательно проснулся и «включил конструктора». — Мы же с вами разговаривали и дружно пришли к выводу что это — бесперспективная схема!

— Для спарринга, Александр Сергеевич. Мы устроим собачью свалку. Металлический «американец» против деревянного «ишачка». Нам нужно наглядно показать, что такое устойчивость и обзор. Северский банкрот, он продаст мать родную за наличные. Грузи самолет на ближайший пароход.

— Понял, — в голосе Яковлева прорезались жесткие нотки. — Сделаем. Северский будет счастлив.

— Конец связи.

И я бережно положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаг.

— Все в порядке? Удалось обо всем поговорить? — Поскребышев посмотрел на меня сочувственно.

— Более чем, Александр Николаевич, — усмехнулся я, чувствуя, напряжение окончательно отступает, сменяясь холодной злостью. — Передайте Михаилу Моисеевичу привет. Мы готовы к совещанию.

Следующее утро началось с резкого, требовательного звонка. Не успел я сделать первый глоток чая, как телефон на тумбочке зашелся особым, никогда не сулящим добрых вестей казенным дребезгом.

— Слушаю.

— Товарищ Брежнев? — голос в трубке был сухим, механическим, будто вещал не человек, а телеграфный аппарат. — Это Берзин. Есть разговор.

От этих слов я невольно подобрался. Ян Карлович Берзин, — не тот человек, что звонит по пустякам. Если «Старик» выходит на связь лично, значит, время начало обратный отсчет. Новости из Ленинграда? Уже?

— Доброе утро, Ян Карлович. Где?

— На Знаменке. Через час. Пропуск в бюро пропусков.

— Буду!

Здание Наркомата обороны встретило меня гулкой тишиной коридоров. Часовой на входе долго сверял мое лицо с фотографией, после чего скупо кивнул в сторону лестницы.

Кабинет Берзина был под стать владельцу: аскетичный, чисто рабочий, лишенный малейших признаков уюта. Лишь карта мира, сейф и заваленный папками стол. Сам «Старик» выглядел пугающе измотанным: под глазами залегли иссиня-черные тени, а серое лицо с глубокими бороздами морщин казалось изваянным из гранита. Он работал на износ, лихорадочно плетя паутину агентурной сети в Европе перед большой войной, которая ощущалась буквально кожей.

Мы пожали руки. Не говоря ни слова, Берзин прошел в угол к умывальнику и до упора вывернул кран. Тяжелая струя воды с гулом ударила в фаянс. Шум воды оставался лучшим щитом от чутких ушей за дверью или «жучков» Ягоды, если у того хватило дерзости сунуться в армейскую святая святых.

— Садитесь, Леонид Ильич, — Берзин вернулся к столу и пододвинул ко мне тонкую серую папку. — Ваша просьба выполнена. Ленинградцы сработали чисто. Вот расшифровка.

Осторожно развернув папку, я вчитался в машинопись на ломкой папиросной бумаге. Стенограмма. Участники: Объект «Л. Н.» и Объект «Я. П.». Николаев и Перельмутер. Будущий убийца Кирова и его странный визитер из оперативного отдела Ленинградского УНКВД.

Медленно читал я сухие строки расшифровки беседы будущего убийцы Кирова и товарища из НКВД, и холод пробегал по коже. С виду — пустой кухонный треп. Николаев, озлобленный ничтожный человечек, буквально захлебывался обидой на весь мир.

«…затирают везде. Партия меня забыла. Денег нет… Я для революции кровь проливал, а они… бюрократы проклятые…»

А следом — вкрадчивый яд Перельмутера:

«Тяжело тебе, Леня. Вижу. Но ты человек исторического масштаба. Просто стена перед тобой глухая. А стены лбом не прошибешь. Тут жест нужен. Громкий жест. Чтобы все содрогнулись».

Дальше — пауза. И снова Перельмутер: «Кстати, Мироныч-то наш, Киров, говорят, совсем без охраны ходит. Демократизм показывает. А ведь один выстрел может всё перевернуть, изменить ход истории…»

— Видите? — Берзин закурил папиросу, глядя на меня сквозь дым. — Пустота. Ни приказов, ни планов, ни передачи оружия. Пьяный треп обиженного жизнью психопата и сочувствующего чекиста. Любой следователь скажет, что состава преступления нет.

— Не скажет он так, Ян Карлович, если не идиот.

В задумчивости я побарабанил пальцами по тексту стенограммы.

— Посмотрите на структуру диалога. Перельмутер не приказывает. Он делает нечто куда более страшное — он формирует доминанту.

Берзин вопросительно поднял брови.

— Это чистая психология, — заметил я, стараясь подбирать термины, понятные человеку тридцатых. — Знаете работы академика Бехтерева по рефлексологии? Или методы иезуитов?

— Допустим…

— Перельмутер работает как опытный кукловод. Он берет фрустрацию Николаева — его злость, обиду — и канализирует ее в одну точку. Внушает мысль, что единственный выход из тупика — это выстрел. Он не говорит прямо: «убей». Зато елейно намекает про «зажравшиеся верха» и «исторический жест». И умело снимает моральный запрет. Это называется «суггестия». Внушение! Николаев верит, что это его собственное решение, но на самом деле ему вложили в голову готовую программу действий, как патрон в барабан.

Берзин долго молчал, слушая шум воды в умывальнике.

— Красиво, — наконец произнес он. — И страшно. Но, вы же понимаете, Леонид Ильич, что к делу это не подшить. Если мы пойдем с этой бумажкой к Хозяину, Ягода нас сожрет. Заявит, что военная разведка лезет в политический сыск, сочиняет небылицы и клевещет на честных сотрудников органов. Доказательств злого умысла нет. Слова к делу не пришьешь.

— А если записать? — спросил я, невольно глядя на телефонный аппарат. — Не на бумагу, а живой голос? Чтобы Сталин услышал этот вкрадчивый тенорок? Интонации тут важнее слов.

Берзин криво усмехнулся и покачал головой.

— Чем, Леонид Ильич? У нас нет вашей… фантастической техники. Мы можем поставить микрофон, вывести провод в соседнюю квартиру. Но писать на что? На восковые валики? На «мягкие» диски для граммофона?

Он постучал костяшкой пальца по столу.

— Один диск — это минута, от силы полторы качественной записи. Потом оператору надо менять пластинку. Будут провалы, шум, треск. Мы получим нарезку из кусков.