— Если допустить возможность темпорального сдвига и расслоения времени в точке преломления пространства, тогда… тогда… возможен возврат в прежние пространственно-временные координаты, и этим можно объяснить выход из одной реальности…

— Привет. — Вера опустилась рядом и приобняла мать.

Маргарита нехотя оторвала взгляд от документа, в котором на английской раскладке печатала невнятный набор символов, занимающий уже с десяток страниц. Вера провела рукой по ее волосам, собранным в тугой пучок.

— Прервешься на чай? Тебе нужно отдохнуть, а я расскажу, как дела на новой работе.

Маргарита задумалась. Взгляд ее скользнул по лицу дочери и проследовал за лучом света, тянущимся из коридора. Минутная стрелка механических часов, которые почему-то теперь лежали на кровати, а не висели, как прежде, на кухонной стене, шумно передвинулась, и Маргарита встрепенулась.

— Верочка, милая, я почти нашла Валеру, осталось проверить одну гипотезу, и тогда, тогда… — Маргарита засияла улыбкой, на глазах заблестели слезы. Она перевела взгляд на документ, заполненный несвязным набором букв, будто кто-то бездумно стучал по клавишам или вовсе уснул на клавиатуре. — Здесь, — Маргарита смахнула слезу и ткнула дрожащей рукой в экран, — кроется ответ, куда пропал твой отец. — Она пылко обняла дочь и мокрой щекой прижалась к волосам Веры. — Я наконец-то смогу все исправить!

Мы вернем его домой.

Вера мягко отстранилась. Злость подкрадывалась тихо, зарождаясь внутри, как цунами. Еще одно слово или жест — и она обрушится на нее всей тяжестью и вытеснит тлеющее терпение. Еще немного, и она взорвется. Вере хотелось кричать: «Он не вернется! Он никогда не вернется! Он бросил нас — и тебя, и меня. Бессмысленно открывать новое измерение, чтобы найти человека, который больше тебя не любит. Который устал быть отцом для своей дочери».

Злые слезы градом покатились по щекам Веры.

Она больно прикусила язык, возвращая контроль над эмоциями. Конечно, мать не заслуживала злости в свой адрес, ей и без того тяжело дались последние годы: помешательство мужа на странностях в лавке, бесконечные ссоры, от которых она всеми силами старалась оградить дочь, ранняя деменция и пожирающее изнутри чувство вины. Вере следовало быть с ней помягче, они теперь остались вдвоем, и кто знает, сколько времени им еще повезет провести вместе.

А потому Вера в очередной раз собралась с силами и спокойно ответила:

— Я сделаю чай, расскажешь мне все.

Она заперлась на кухне, пыталась надышаться вечерним августовским воздухом и шумом машин за окном заглушить возобновившийся стук пальцев по клавиатуре. Сделала чай, отрезала кусок торта и пробралась в комнату, служившую отцу мастерской. Отец часто пропадал то здесь, то в своей антикварной лавке, и представить его за пределами этих двух пространств было невозможно.

Вера вошла в мастерскую и в тот же миг будто снова стала ребенком. По углам ютились тени прошлого. Они глядели ей вслед и мерно покачивались в такт маятнику в старинных часах. Пахло сыростью и масляными красками, которые навечно пропитали стены комнаты. Пол печально поскрипывал то под ногами, то где-то в углу, где снова и снова, как заевшая пластинка, проигрывались давно ушедшие дни ее детства. Прохлада опоясывала ноги и подталкивала вперед, в глубину комнаты.

В полумраке Вера забралась в старое кожаное кресло, пропитанное запахом растворителя, красок и табака, нащупала выключатель настольной лампы и откинулась на спинку. Опустила на колени тарелку с тортом и сказала в пустоту:

— С днем рождения меня.

Кресло приятно обнимало, будто она маленькая забралась к отцу на колени и, прижимаясь к запятнанному красками фартуку, наблюдала за ловкими движениями рук, которые повторяли одинаковый пейзаж: ворота Минска, две башни, охраняемые массивными статуями, по четыре на каждой. Отец изображал их то в ворохе тумана, то обласканными рассветным солнцем, то в бледном свете ночных фонарей.

— Почему ты так часто их рисуешь? — не раз спрашивала Вера.

Отец прятал улыбку в густых усах и неизменно повторял:

— Так я могу остановить мгновение.

Но, к сожалению для Веры, тот счастливый миг детства задержать не удалось. Вскоре отец перестал пускать ее в мастерскую, потерял интерес к дочери, стал приходить домой все реже, а однажды ушел навсегда.

Погруженная в воспоминания, Вера отвлеченно постукивала ногой по нижнему ящику стола. Она качнула ногой сильнее и больно ударилась о дно ящика.

Выругалась, пригнулась, чтобы осмотреть ступню, и краем глаза уловила торчащий кусок бумаги. Она осторожно потянула и вытащила сложенный вдвое лист, а затем дрожащей от волнения рукой поднесла его поближе к свету и прочитала:

«Найди меня».

Глубоко в груди что-то впервые отозвалось тихим урчанием. Предчувствие. Инстинкт. Пробудившийся зверь.

* * *

Сейчас

Привокзальные башни дремали в полуденном зное. Чутье несло Веру вперед, стук колес и людской гомон переполняли сознание. Рядом гремели чемоданы, и воздух пропитывался горьким запахом масла и жженой резины.

— Я не приеду сегодня, — говорил прохожий. — Снова опоздал на поезд. Да знаю, знаю, не злись! Какая-то чертовщина с этим временем, вечно опаздываю. Встретимся завтра?

Вера лавировала между прохожими и чувствовала, что вор уже совсем рядом. Она жадно хватала ртом воздух и пыталась унять опасную эйфорию.

Находка непривычно давила на запястье и нетерпеливо постукивала стрелками. Вскоре Вера разглядела через дорогу, прямо между башен, высокую фигуру в бордовом костюме. С такого расстояния черты лица рассмотреть было невозможно, бросалась в глаза одна только улыбка. Вера замерла в предвкушении, зверь внутри победно рыкнул и приготовился к прыжку.

Она сделала шаг в сторону подземного перехода, как вдруг на город обрушился колокольный звон.

Людские шаги замедлились, Вера и сама едва могла совладать со своим телом. Еще один долгий миг — и стремительный топот ног едва не повалил ее на землю. Время помчалось вперед, стекло на наручных часах лопнуло, а затем стрелки остановились, как и все вокруг. Вера подняла глаза на вора, тот стоял на противоположной стороне дороги и продолжал усмехаться.

Тик-так. Тик-так. Тик-так. С каждым стуком тело Веры слабело.

— Не смей! — закричала она и ринулась через застывшую толпу к переходу.

Зверь нес ее вперед, сердце гулко стучало в груди, запуская ее собственный часовой механизм, неподвластный вору. Преодолев подземный переход, Вера выскочила к подножью левой башни и замерла — на город опустилась ночь.

Вера чертыхнулась и сощурилась, рассматривая в тусклом свете фонарей неподвижные фигуры людей.

— Я найду тебя! Даже не думай скрыться!

Она перевела взгляд на крышу и увидела, как в свете прожектора блеснул ботинок и тут же исчез за одной из четырех статуй. Вера нырнула во двор башни, повинуясь зову внутри, вломилась в подъезд и побежала вверх по ветхим ступеням. Дверь в квартиру на девятом этаже призывно распахнулась прямо перед ней, поток ночного воздуха донес леденящий смех. Еще прыжок — и ищейка оказалась на балконе.

Три неподвижные статуи стояли на краю башни.

Средняя пошевелилась, и свет рампы очертил фигуру вора. Высокий и тонкий, как лоза, он победно раскинул руки в стороны. Вера сощурилась. Густые белесые брови, широкий лоб, глаза светлые, но взгляд тяжелый, колючий.

— Ну здравствуй, Верочка.

— Кто ты?

Вор театрально всхлипнул:

— Ну надо же, не узнаешь отца!

Вера нерешительно шагнула вперед и заметила знакомую щербинку между передними зубами, такая же была и у нее. Сердце кольнуло. Вор выглядел прямо как ее отец, только времен студенчества, каким она видела его на старых фотографиях в альбоме.

И этот нелепый бордовый костюм…

— Неужели это ты, папа?

Мужчина разразился хохотом.

— Все-таки нашла меня! Я думал, когда это случится. Оставлял тебе подсказки в лавке: картину с адресом, зацепки в ящиках комода. А ты, — он сложил руки на груди и смерил Веру строгим взглядом, — наживалась на несчастных и тратила свою силу на кошельки и сбежавших щенков.